Непутёвый волхв

— Скажи мне, Максик, незадачливый ты мой волхв, — задумчиво протянул Велес, — почему на западе гром, тучка плачет? Мы что, разгневали Перуна?

Ведуну захотелось вжать голову в плечи. Гнева Велеса он страшился едва ли не больше, чем гнева Перуна. Перун был для него чем-то далёким, глубоко небесным, а Велес — вот он, только руку протяни. Застыл рядом, щурясь на тучи, на прорезающие темнеющее небо молнии. В безмолвии застыл, ожидая ответа.

Страшно гневался Перун: так, что стихло зверье, в безмолвной мольбе воздел руки к небу люд, спешащий укрыться от божественного гнева.

Страшно прогневал Перуна Максимилиан, сын гордой афинянки. Сначала свой род, начав поклонятся варварским, диким обычаям, кровавым славянским богам, а теперь и Перуна: грозного, гневливого, да скорого на расправу.

— Я сжёг священный дуб, — опустил очи ведун, раздумывая, не пасть ли на колени, вымаливая прощение. Сильно ли прогневил он своего бога: того, кого почитал, кому возносил мольбы, того, кто всегда на них откликался? Велес лишь брови вскинул удивлённо. Мудр, да не гневлив был он, особенно на нерадивого ведуна своего.

— И только?

Хотел было ответить ведун, да не успел. Прокатился по небу громовой раскат, ударила молния, хрустко спекая вспаханную землю. Не колоситься отныне ржи на этом поле, не пастись коровам во имя скотьего бога — страшен Перун во гневе.

— Велес! — пророкотало темное небо. Вспышкой молнии возник во чистом поле Перун-громовержец. — Твой волхв…

— Мой волхв, — эхом повторил Велес, мановением руки призывая волхва укрыться за спиной, змеем малым затаиться, пока боги речи ведут.

— Твой волхв сжег священный дуб, убил моего верховного жреца! Отдай мне его! Жизнь за жизнь, Велес… — раскатами грома разносились слова Перуна, ударами молний сверкал гнев его.

— Оставь, я сам способен покарать своего волхва, — медвежье рычание прорывалось в голосе Велеса. Хоть и скрывал сие, да только гневался скотий бог: на нерадивого ли жреца, на небесного ли брата — того Максимилиану ведомо не было. Лишь дернулся он, собираясь вмешаться. Остановил его Велес. Одним движением заставил замереть. Негоже смертным в разговоры богов вмешиваться.

— Ты знаешь правила, Велес. Жизнь жреца, верховного жреца — священна.

— Со своими волхвами я способен разобраться сам.

Расхохотался Перун, громом прокатился по небу смех его, молниями заискрился.

— Неужели, брат мой, ты привязался к человеку? Неужели сделала тебя человеком жизнь в яви, мире людей? Неужели растерял ты мудрость, Велес, отец сказителям?

Не выдержал того жрец, вышел из-за плеча своего бога. Возвел очи, смело глядючи на Перуна-громовержца, преклонил колени пред ним.

— Сам пойду к тебе. Жертвой отдам жизнь свою, за жизнь невинно загубленную, — вскинул гордо голову он. Хоть и не убивал жреца перунова специально: дуб священный спасая, погиб он. Да только знал Максимилиан, всё равно не простят ему. По его вине загорелось капище, по его вине вспыхнул вековой дуб. Не уследил он, заклятье творя во имя бога своего Велеса, ему теперь и отвечать.

— Смелый, видно, воин ты, раз не побоялся сам выйти, вину свою признавая, да честь бога своего отстаивая, — громыхнул Перун уважительно. — Ну что, Велес, волхв твой сам себя жертвой назначил. Или против жертвы, да правды пойдёшь?

— Да будет так, — вздохнул Велес с печалью во взоре, самолично приговор вынося. — Встань, Максимилиан, жрец велесов, жертвой отдавший жизнь свою. Да будешь ты вовеки скитаться по нави, кощьему царству, за жизнь невинно загубленную. Да не ступит ноги твоей на сыру землю, да не увидят очи твои света белого, покуда не найдётся тот, кто жертвой своей добровольной не искупит вины твоей, не выпустит тебя из царства кощьего. Ибо так повелел я, Велес, проводник мертвых.

“Да не свидимся мы вовек” — подал Велес руку волхву своему непутёвому, очи долу опустевшему. Не смог, не смел Максимилиан взглянуть в глаза богу своему. Перуну — смог, но не ему. Чудилось волхву, разочаровал Велеса невнимательностью своею, гибель повлекшею.

Лишь на миг прижал волхва непутевого к груди своей Велес, уже на грани кощьего царства стоя. “Я буду ждать” — склонился он, шепотом ухо опаляя. “Я буду верить” — сверкнул улыбкой шальной Максимилиан. Лишь вера оставалась ему во мраке нави, кощьего царства за речкой Смородиной.

Макс шел по лесу. Сотни лет наблюдателем, сотни лет во мраке нави, кощьего царства. Сотни лет за жизнь. Он был, пожалуй, даже благодарен этому, нелепому в своей вышиванке, мальчишке, заигравшемуся с древними силами. Вряд-ли парень хоть на секунду действительно представлял, к чему приведёт его обряд на крови. Могущество себе какое-то хотел, к древним богам на поклон пошёл. Даже капище соорудил, непонятно кому. То ли Перуну, то ли Маре, богине мёртвых, то ли всем и сразу. Знай мальчишка, что нет этих древних богов, давно в забвении они все, может и задумался бы о чём. Впрочем, Максу было без разницы. После мрака кощьего царства, тенистый лес, сквозь ветви которого пробивалось яркое летнее солнце, казался самым прекрасным местом, виденным Максом когда-либо.

Прямо на опушке, на тропе, стоял человек. Макс замер, пристально вглядываясь. Диво странная куртка с вязью узоров по плечам, — “косуха” — заботливо подкинула память того мальчишки, случайно обменявшего свою жизнь на его, ороткие волосы, серьёзное спокойствие во всём лике. Всего на миг показалось Максу, как блеснул золотом венец на челе.

— Велес?! Жив? — Макс бросился навстречу.

Живой. Здесь. В яви, в человеческом мире. Велес не оттолкнул, прижал к груди незадачливого волхва, лишь поправил:

— Михаил, — человеческое имя скотьего бога. Макс успел позабыть его за века.

— Как? — Макс судорожно цеплялся за него, а в голове назойливой мошкарой вились вопросы. Почему он жив, почему не спит в забвении с другими божествами? В человеческом мире никого не должно быть. Люди забыли богов: не строили им капищ, не приносили жертв...

— Боги живы, пока в них верят, — Велес, Михаил, успокаивающе поглаживал: по спине, по отросшим волосам, крепко сжимающего его в объятиях Макса. — А в меня верили даже в кощьем царстве.

Макс тихо фыркнул, всем собой вжимаясь в того, в кого верил. Как будто боялся, что он растает предрассветной дымкой, растворится сонным туманным маревом. Как же иронично: вера самого непутёвого волхва спасла древнего бога. На западе собирались темные тучи, обещая летнюю, тяжелую грозу. Притихли птицы, в воздухе запахло свежестью. Где-то вдалеке зашуршал пока ещё мелкий дождь.

— Скажи мне, Максик, — задумчиво протянул Михаил, — почему на западе гром, тучка плачет? Мы что, разгневали Перуна?

Макс счастливо расхохотался. Иногда дождь — это просто дождь. Боги спали в блаженном забвении. Все, кроме одного. Все, кроме того, в которого верил его незадачливый волхв.