Непростое время

Они все стояли у холодной бетонной стены, прижавшись к ней спиной. Все были одеты в болотную военную форму, словно это могло быть символом неизвестного единства. Когда началась война, все шли на фронт в основном с военных частей, но сейчас, спустя несколько месяцев, брали всех. На подбор отправили довольно много молодых парней с разных городов Союза. Здесь оказался и Николай. Держа руки по швам, он тоже стоял в одном довольно большом строю из парней примерно одного возраста. Жаль, но он толком и не успел доучиться в институте, а ведь хотел стать инженером. Но сейчас ему казалось, что защитить Родину от чёрных крыльев фашистов было более важным. У него — парниши невысокого роста с довольно хорошим телосложением, молочной косичкой на плече, разноцветными глазами и целеустремлённым характером — была лишь мать, которая долго плакала, узнав о том, что и её дорогого сына тоже забирают в беспощадные челюсти фронта, но Гоголь пообещал ей вернуться. Если подумать, сколько же было таких обещаний от всех парней, которые сейчас стояли здесь? Если уж углубляться в биографию Гоголя подробнее, то отправлен сюда он был с Ленинграда, как и некоторая часть всех, стоящих здесь. Но были и люди с других городов, тут и спорить не стоит. В кармане у Николая сохранилось несколько его личных вещей: небольшой блокнотик, который служил ему чем-то вроде личного дневника, ручка и фотография матери, бережно вложенная в страницы его блокнота.

Наконец, командир откашлялся и, пробежавшись по списку всех парней, которые стояли здесь, начал по одному подзывать их к себе. Рядом с ним за небольшим столиком сидела женщина на вид лет сорока и держала в полноватых ладонях записную книжку, в которой уже были написаны ФИО всех, кто стоял здесь. Видимо, она была кем-то вроде медсестры. Каждого, кого подзывал командир, она внимательно осматривала, а затем, задав несколько вопросов, назначала, где именно этот человек будет служить. Кого-то отправляли в моряки, кого-то в лётчики, кого-то в пехотинцы. Наконец, пришла очередь Николая. Из размышлений его вывел довольно грубоватый голос командира:

– Следующий! Ну, Николай Гоголь, да-да, белобрысый! – командир хотел было сплюнуть, но на последней секунде сдержался, вспомнив, что в помещении вроде бы это не слишком-то культурно. – Во, у тебя коса, как у принцессы прямо-таки!

Гоголь молча подошёл к столу медсестры. Она, черкнув что-то в своей книжечке, мелодично проворковала:

– Давай-ка мы тебя посмотрим, голубчик. Так-так.. Ручки подними.. Угу.. Опусти.. Повернись-ка ко мне спинкой. – Во время этого она всё ещё что-то записывала. – Славненько.. Расскажи-ка мне, ты откуда у нас такой? Жалобы на здоровье какие-либо есть, а? На кого учился, кем работать хотел?

– Я из Ленинграда. Жалоб на здоровье нету! – чётко, словно с гордостью, сказал Николай. – Я учился на инженера-механика, им и хотел работать!

– Вот оно как, ага.. – она переводила свой пристальный взгляд то на книжку, то на Гоголя. – Значит вот что, пойдёшь в подводники!

Николай кивнул и вернулся в строй. Имелась в виду работа на подводной лодке. На самом деле Гоголь об этом слышал мало, правильнее сказать — вовсе ничего не слышал. Для него это было ровно тем же, если бы его назначили в авиацию или пехоту, но, как заметил Николай, подводниками назначались весьма немногие, словно для этого нужны были какие-то особые критерии, хотя, может, оно так и было? Тем, кто знал хоть что-то об этом деле, было известно, что работа на подводном флоте считалась одной из самых опасных и тяжелых, но об этом стоит говорить уже немного позже. Постепенно каждого куда-либо определяли, и наконец остался последний парень. Гоголь обратил на него внимание. Был он примерно такого же роста, как и Николай, но по телосложению — весьма худее Гоголя. Также внимание Николая привлекла ещё и его причёска. Среди большинства коротких стрижек он неслабо выделялся своими чёрно-фиолетовыми волосами, которые спускались примерно до его худых плеч. Говорил он весьма тихо, видимо, был застенчивым или просто нелюдимым. Гоголь даже не услышал, откуда он, но зато услышал имя — Фёдор. Медсестра осмотрела его с лицом, полным каких-то немых сомнений, словно что-то в самом его присутствии здесь было не так. Затем, после осмотра, женщина неуверенно приподнялась и что-то прошептала командиру. Гоголь лишь расслышал: «Не хватает бойцов... Может, его тоже?.. Нет, отрядов больше нет...». Но командир только кивнул, видимо, отдавая своё молчаливое согласие. Наконец она объявила:

— Ты тоже пойдёшь в подводный флот, — медсестра захлопнула книжку и поправила очки.

Гоголя это немного удивило. Разбирался он в этом, опять же, плоховато, но разве Фёдор вообще был предназначен для подобной службы с его телосложением? Что ж, время всегда покажет. С распределением было покончено, всех их разделили на небольшие группы, видимо, по тому принципу, где и кто будет отдавать свой долг Родине. Всего их, подводников, было 12 из всех, кто стоял там. В итоге всех переодели в свои цвета формы: моряков — в тёмно-синюю с тельняшками, лётчиков — в более голубую, танкисты и пехотинцы остались в болотно-зелёной, а их, подводников, переодели в чёрную форму. Все группы рассадили по разным машинам и куда-то повезли. Все, кто был назначен на службу в подводном флоте, сидели в кузове машины.

Гоголь устроился рядом с Фёдором. Каждый разговаривал между собой, лишь они оба сидели в тишине. Николай думал о матери, а Достоевский — о своём доме. Чтобы скука его полностью не съела, Гоголь вынул из кармана дневник и ручку и, открыв его, начал не слишком аккуратно писать:

«..21.09.41

Скучаю по дому, по маме. Надеюсь, с ней всё хорошо! Не волнуйся, мама, если я пообещал вернуться живым домой, значит обязательно вернусь, ты только меня дождись! Может, я и письма писать буду, не знаю точно, как там всё на этой подводной лодке работает. Из всех ребят, нас, подводников, мало совсем. Со мной рядом вот сидит солдатик, Фёдор вроде звать, он такой худой, прямо-таки его как будто хлебом не кормили даже! Не знаю, как он вообще на фронте справится, но теперь уж ничего, Родину надо защитить! Нам пока что не говорили ничего, но вроде бы нас сначала учить будут. Оно то ясно, механизм-то наверное сложный, подводная лодка-то эта..»

Дописав последние строки, Николай закрыл блокнот и убрал его с ручкой обратно, к себе в карман. Вздохнув, он повернул голову к Фёдору, который устремил взгляд своих глубоких глаз куда-то в призрачную даль. Гоголю хотелось познакомиться с ним, хоть что-то о нём узнать.

– Товарищ, давай мы познакомимся что ли? – Николай протянул руку Фёдору и слегка улыбнулся. – Ты Фёдор, да? Меня вот Николаем звать, ты откуда хоть приехал?

– Очень приятно, Николай, – Достоевский пожал его крепкую ладонь, переведя взгляд на румяное лицо Гоголя. – Я из Припяти, у меня там мать и сестра, а ты откуда? Из Ленинграда вроде?

– Припять значит! Хороший город! – Гоголь представил этот город, вроде бы он недавно бывал там. – Я из Ленинграда, всё верно! Кстати, Фёдор, ты вот мне скажи, ты вообще про эти.. подводные лодки хоть что-то слышал? Я, честно говоря, вообще мало что знаю..

– Ну… И я в них тоже не эксперт, – Фёдор вновь отвёл взгляд на проплывающие пейзажи. – Но вообще служба на подводном флоте считается одной из самых опасных—Он тихо пожал плечами.

– Ничего себе… А ты что думаешь? Хочешь там служить вообще?

– Не знаю.

Ответ был тихим, неуверенным. В глубине души Фёдора царил большой страх и сомнения: он боялся смерти, боялся последствий и боёв, но старался не показывать этого. По пути они с Николаевым неплохо разговорились; оказалось, что Достоевский тоже учился на инженера. Сам Фёдор с удовольствием оценил косичку Николая и его необычную внешность, сравнив Гоголя с полярной звездой, ведь она яркая и всегда укажет путь! Через несколько минут их разговор прервался остановкой машины у здания с надписью «Высшее военно-морское училище» и громким криком их командующего о том, чтобы все выпрыгивали с кузова. Николай любезно помог Фёдору со спуском вниз. Они оба, стоя рядом, смотрели на училище, понимая, что тут и начнётся их непростая «работа». Ветер развивал их волосы, обдувая лица.Возможно, это последний раз, когда они свободно дышат..