Непреступность (часть 2)
– А если на стрельбище?
Вольфганг посмотрел на него сияющими глазами: свидание на стрельбище! Разве это не звучит как сексуальность, веселье и азарт в одном флаконе?
Ответная улыбка вышла растерянной, и чуть виноватой. Моцарт вздохнул:
– Что не так?
– Не сказал бы, что когда-то хотел научиться стрелять.
– Да, но тебя было некому учить! Ты только представь: учиться владеть огнестрелом у принца мафии.
– Принца? – усмехнулся Сальери.
– Ну, главный наследник дона и все такое...
Вольфганг сам не удержался и рассмеялся.
Машина остановилась возле пешеходного перехода – Сальери пропустил мужчину, которого Моцарт, честно говоря, попытался бы обогнать. Но это была машина Сальери, в которой сегодня утром Вольфганг был нежданным гостем. Претензии приходилось держать при себе.
– Хорошо, пускай не принца. Но я ведь и правда прекрасно стреляю.
– Я помню.
– И ты неплохо стреляешь.
Сальери кинул на него быстрый взгляд. Вольфганг тоже помнил, очень даже хорошо. Стыдливость, и возбуждение, и страстная нежность до сих пор покалывали изнутри, стоило обратиться к этому воспоминанию надолго.
Возможно, слезы тогда были лишними – о них Моцарт жалел до сих пор. Но этот ураган внутри окупал репутационные потери..
– Как так вышло, что ты никогда не хотел научиться стрелять? – протянул Вольфганг. – Типа, даже в школе? В старших классах? Ты не смотрел боевики, не играл, не знаю, в стрелялки?
Сальери открыл было рот, но Моцарт прервал его:
– Скажешь про возраст – я тебя ударю. Как минимум, уже должен был выйти Doom.
– Нет, игры были, – Сальери вскинул руки, не убирая ладони с руля. – Это я сам в них не играл.
– Почему?
– Не знаю. Мне читать нравилось.
– Значит, ты был заучкой? Ходил с книжками, писал домашки... У тебя были очки?
– Не все “заучки” носят очки.
– А ты носил?
Сальери подавил улыбку, а затем плавно затормозил. На сей раз их заставил остановиться светофор – опять же, можно было просто ускориться, но Моцарт промолчал. В манере вождения было Сальери что-то трогательное. Отец бы его высмеял...
– У меня было пенсне, – серьезно ответил Сальери, когда на дорогу высыпали пешеходы. – Еще рубашка, застегнутая до горла, брекеты и большой словарь под мышкой. Я цитировал его по памяти.
– Серьезно?
– Нет. Я прикалываюсь.
Последнее слово он произнес с елейным удовольствием – услышал у кого-то из детей и подхватил. Моцарт рассмеялся.
– Ладно, понял. А что тебе нравилось кроме чтения?
– Музыка.
– А еще?
– Разве этого мало?
Вольфганг даже не понял, удивляется Сальери искренне или прикалывается. Он вгляделся в чужие глаза, но ничего ничего обличающего юмор не заметил. Сальери спокойно следил за дорогой.
– Музыка – это уже взрослое увлечение. А в четырнадцать лет?
– Фортепиано дважды в неделю, скрипка трижды в неделю, – ответил Сальери, не задумываясь.
– Ладно. А в двенадцать?
– То же, но без скрипки.
– В семь?
– О, это был темный период моей жизни. Полный хаос, переломный момент. Я долго прорабатывал это с психологом, прежде чем меня перестали мучить панические атаки.
Вольфганг фыркнул. Конечно, чего он ожидал.
– Но потом в моей жизни появилась музыка, – продолжил Сальери, – И вот тогда я стал самим собой.
Загорелся зелёный. Сальери медленно тронулся с места и разогнался до средней разрешенной скорости, идеально соблюдая каждое правило на своем пути. Мужик с крестом и нимбом на панели управления лениво смотрел вперед: ему тут явно было нечем заняться. Сальери огибал каждую яму на дороге так же аккуратно, как уклонялся от ответов.
– А я в семь лет любил динозавров. И мультик про котопса.
– Не смотрел.
– Да уж конечно…
Сальери помолчал немного и неловко предложил:
– Можем сходить в какой-нибудь... Парк динозавров?
– Мне уже не семь, если ты не заметил.
Машина заехала под арку. Сальери сверился с адресом, указанным на доме, обогнул двор в поисках парковочного места и остановился возле ряда гаражей. Вольфганг хлопнул себя по карманам, проверяя ключи, а затем сдержанно кивнул:
– Спасибо, что подвез.
– Не за что. Мне все равно было по пути, да и, раз уж ты оказался в этой части города…
– У меня там были дела.
– Да, ты говорил. Насчёт свидания договоримся вечером?
– Не знаю. Я даже не знаю, ну, может... – Вольфганг отвел глаза, упрямо заставляя мысль вылезти из закромов его мозга куда-нибудь в район его рта.
Может, если Сальери не хочет говорить о себе, если ему комфортно именно там, где они сейчас, если он не планировал сближаться – может, тогда свидание вообще не стоит устраивать? Сальери не говорил "нет" напрямую, но его поведение давало понять само за себя. Не стоит лезть туда, куда тебя не пускают. Даже если привык пробиваться силой.
– Или можем прогуляться после занятия в субботу, – предложил Сальери, заметив заминку. – Если ты не занят.
– В десять вечера?
– Слишком поздно?
– Нет-нет, нормально. Нормально. Давай, если ты этого хочешь.
– А ты не хочешь? – уточнил Сальери. – Мне казалось, это ты предложил встретиться.
Вольфганг закрыл глаза и мысленно послал нахуй самого себя, но получасовой давности – когда он озвучил Сальери эту замечательную идею, а потом самого себя трехчасовой давности – когда он попросил водителя высадить его в паре кварталов от музыкальной студии, мол, нужно забежать здесь в одну хорошую кофейню, и вообще хотелось бы прогуляться, езжай домой.
– Да, я тоже хочу.
– Тогда договорились.
Они попрощались натянуто и неловко. Вольфганг захлопнул дверь и вышел прямо в лужу, выругался. Грязная вода тут же просочилась через кроссовки и впиталась каплями в штанины джинсов.
Утро вышло омерзительное. День обещал быть того хуже.
***
Остаток недели прошел в непонятном, рваном темпе. Каждую свободную минуту Вольфганг мариновался в собственных мыслях, не в силах дождаться субботы – их встречи, хоть какого-то разговора, касаний, запахов, небольшого количества нежности, приправленного каплей жгучего стыда, будто соусом табаско. Когда же выходные наконец подступили (это обнаружилось ночью пятницы, после встречи с партнерами), то Моцарт понял, что совершенно не готов.
Запланированная за неделю встреча застала его врасплох. Хуевый, все-таки, из него гангстер.
На часах было полпервого, когда он сел за синтезатор с осознанием, что не доучил этюд не то, что до половины – даже до четверти! Было что-то веселое в том, чтобы намеренно выводить Сальери из себя, но прийти на урок совсем не готовым… Возможно, Сальери просто потеряет всякий настрой на совместный вечер.
Возможно, это и неплохо?
Трус.
Вольфганг с горестным стоном открыл нотную папку. Если он в действительности хотел проявить себя, то нужно как минимум не налажать на музыкальной части их “занятия”. Сальери воспринимал ее очень трепетно, как долгую, осторожную прелюдию: поправлял положение локтей, прислоняясь к Вольфгангу чуть ближе положенного, касался его рук, чуть гладил пальцы, когда ставил нужный аккорд, говорил негромко – так, что приходилось тянуться к нему и слушать эти ласковые, бархатистые перекаты. “Сейчас уже намного лучше. Ты быстро учишься, Вольф, меня это очень радует”, – от этих слов внутри внутри все теплело и растекалось мурашками удовольствия. А когда минутная стрелка на часах приближалась к двенадцати, Моцарт с трепетом ждал нарушения тонкой границы между уроком и игрой.
В первый день… ох. В первый день Сальери спросил, не торопится ли Вольфганг, и не хочет ли он попрактиковаться подольше. Двадвать раз – столько нужно было сыграть новое упражнение, чтобы он остался доволен. Вольфганг ненавидел монотонные тренировки, но, загипнотизированный чужим голосом, он принялся повторять мелодию снова и снова. Тогда Сальери медленно приблизился и поцеловал его в шею, прикусил мочку уха, принялся расстегивать нижние пуговицы рубашки. “Продолжай”, – шептал он, шастая руками по груди, губами – по шее и плечам, превращая репетицию в извращенную пытку.
Во второй раз он чуть менее элегантно уложил Вольфганга грудью на спинку дивана в директорской и долго-долго брал пальцами, рассказывая что-то о терпении и усердии. Вольфганг кончил дважды, третий Сальери выжал из него, одновременно вбиваясь бедрами сзади и стимулируя рукой спереди. Потом Моцарту пришлось на немеющих ногах протирать за собой пол и обивку дивана. Потом Сальери позволил ему одеться.
В третий раз его выпороли. Вольфганг сам об этом попросил, пылая от стыда.
Четвертый был на прошлой неделе: Сальери давал показательный урок, пока Вольфганг, освободивший ему стул, сидел на коленях и терпеливо ждал. Он должен был научиться ощущать развитие, кульминацию и конец композиции – кончить только под конец, не секундой раньше. Задача несложная, но мелодия, выбранная Сальери, каждый раз доходя до коды внезапно продолжалась дальше. Вольфганг обессиленно скулил и кусал губы. В конце Сальери признался, что это была “музыкальная шутка” – композитор высмеивал артистов, которые не умеют вовремя останавливаться. Вольфганг потребовал извинений. В результате еще некоторое время он провел у Сальери между ног: извинения полагались только тем, кто выполняет домашнюю работу полностью.
Моцарт не представлял, как сменить расстановку сил, если перед их его восхитительным, искрометным и невероятно возбуждающим дебютом доминанта будет проходить занятие с Сальери. Сальери слишком хорошо знал его слабости. Урок с ним напоминал танец – когда ритм, движения, мысли и даже дыхание придут в гармонию, сменить ведущего партнера станет невозможно без нарушения выстроенной связи.
Особенно, если этот самый ведущий партнер делает шаги наугад. Сальери ведь не давал о себе подсказок.
Итог выглядел печально. Сыграв произведение идеально, он неизбежно вызовет удушающе-сладкую похвалу. Сыграв плохо – разочарует Сальери и навлечет на себя наказание. Выбор без выбора, потому что из обеих ситуаций невозможно выйти победителем.
Где-то между “войти в репетиционную” и “Сальери задыхается, умоляя” потерялись существенные детали стратегии.
Моцарт обреченно положил пальцы на клавиатуру, вспоминая почему-то, как в школе писал объяснительные после прогулянных занятий. Конечно, он не собирался отзывать свое предложение – желание увидеть Сальери изможденно-умоляющим все еще не давало ему спокойно жить. Но, может, стоит перенести все это на пару недель, пока он не поймет, как подступиться...
Лежащие на клавишах руки от бессмысленного перебора нот машинально перешли к первой строчке домашнего задания. Моцарт задумчиво дошел до ее конца, взглянул на вторую, вздохнул, и продолжил с листа.
В этот момент в дверь постучали.