Непобедимый, часть 1

Сергей Непобедимый — о сельских пушках и детской картечи, о семьях, едва не разрушенных ракетами, и ужинах, окруженных взрывчаткой, об аппаратных уроках Дмитрия Устинова и оборонных вожделениях Никиты Хрущева, о гневе и отходчивости Леонида Брежнева, о советских стингерах и прочих своих шедеврах: от «Малютки» и «Иглы» до «Точки» и «Искандера»

Отец нашего героя — легендарного ракетного конструктора Сергея Непобедимого — обихаживал машинное хозяйство в городе Щигры Курской области. Восемь тракторов «Фордзон», локомобили, сноповязалки... А до того, еще в Гражданскую, возил Ворошилова на Царицынском фронте. Среди прочих высокопоставленных пассажиров был и некто Сталин, на тот момент мало кому известный.

Сын, сколько себя помнит, всегда был при отце, а стало быть, при технике. Словом, путь в инженеры для Сергея Непобедимого предопределен с младых ногтей. И сейчас, на 92-м году жизни, он ничуть об этом не жалеет.

— Сергей Павлович, первое изобретение помните?

— Глиссер. На паровой тяге. На конкурс для журнала «Знание — сила». Простая модель. Приз не выиграл, но получил благодарность за творческую изобретательность — первую в жизни.

— Учиться в школе было легко?

— Требовали много. Учителя старой школы. Правда, одно время ввели бригадный подряд в обучении: класс разбивался на несколько бригад, каждая выбирала того, кто будет отвечать урок по теме. Подразумевалось, что готовились все, но на деле — понимаете, да, какая жизнь для лодырей настала? Словом, этот метод прожил недолго. Зато помню, как нам читали телеграмму от Крупской — она ведала ликвидацией безграмотности. Крупская поздравила жителей Щигров с полным ликбезом в городе и районе.

— Оружие в детстве тоже конструировали?

— Не без этого. Пушку, например. Это тоже очень просто. Притащили от пакгауза ось старого плуга с двумя колесами. Водопроводную трубу обрезали, один конец сплющили.

— Снаряд какой?

— Не разрывной. Дети же! Картечь охотничья, но доску на 20 метрах разбивала в щепки.

Правда, в Бауманке, куда поступил перед войной, я коренным образом сменил тему: диплом — «Ракетный комплекс повышенной дальности для борьбы с танками». С тем и пришел в подмосковную Коломну — в КБ машиностроения (КБМ) к Борису Ивановичу Шавырину. И остался почти на полвека. От инженера до генерального конструктора.

— Из Бауманки на фронт просились?

— И не раз. Отказ. Постановление Сталина: первые два курса — на фронт. Наш третий — продолжение учебы. Четвертый и пятый — на предприятия в качестве инженеров. Эвакуировали в Ижевск. В войну Удмуртия за сутки вооружала целую дивизию. Работал на станке с восьми вечера до двух ночи. В числе прочего собирал устройство для приема ленты пулемета «максим». Потом — учиться. Окончил все равно на два года позже — в 45-м.

— Основной принцип конструктора Непобедимого...

— ...Достался мне от замечательного конструктора Виктора Евгеньевича Воробьева: «Железку не обманешь». В начале 1950-х мы работали над устройством для метания глубинной бомбы. Нужна была специальная артиллерийская сталь, которой в наличии не оказалось. Сделали из нештатной стальной заготовки — что, в принципе, допускалось, но лучше бы не надо. Замглавного, Николай Александрович Доровлев — именно он в свое время предложил классификацию минометов: «ротный», «батальонный», «полковой» и так далее — даже ничего не спрашивал. Увидел не ту марку стали — и красным карандашом поперек: «Принять все меры предосторожности», с восклицательным знаком. Ну, вышли на природу — полигон над Окой. Подготовили изделие, укрылись в окопе. Взрыв. Установку разнесло, только осколки над головами.

— И все из-за стали? Но ведь сами говорите: допустимо.

— Причин любого ЧП почти всегда больше одной. В нашем случае еще и нарушили технологию термообработки. А году в 1953-м разорвало ствол нового безоткатного орудия — из-за маленькой волосковой трещинки в заготовке. Сняли директора завода-поставщика и еще нескольких работников. Чуть раньше вообще могли дело о вредительстве возбудить.

Однажды нам понадобилась опытная партия мин для испытания этих самых безоткатных орудий. Завод был в Дзержинске, тогда Горьковской области. Стены обвалованы землей, проход на территорию со спичками — преступление, досмотр полный. Наши мины делала бригада из шести человек. Все — женщины, как наиболее добросовестные и дотошные работники. Бригадир — депутат Верховного Совета СССР. Мне намекнули, что стоять у них над душой не стоит. Я понял, побежал в город и купил для девушек конфет. Полковник Горденин из военной приемки похлопотал, чтобы с ними меня пропустили через проходную. Девушки сказали спасибо и вытащили бутылки с молоком — производство вредное, шестичасовой рабочий день и то самое молоко за вредность. Ну вот и картина вам: ночь, мы сидим кружком, едим конфеты, пьем молоко, а вокруг ящики с боеприпасами. Осколочные мины той же ночью поехали в Коломну.

— Но оружие и боеприпасы обычно старались разносить по разным конструкторским бюро...

— Старались. Только коллеги из оборонного НИИ подвели, и мы в Коломне все сделали сами. С этим, кстати, связана история моего знакомства с Дмитрием Федоровичем Устиновым, в то время ведавшим производством вооружений. Он проводил совещание, посвященное окончанию работ над безоткатными орудиями. Руководитель нашей «фирмы» Борис Иванович Шавырин — конструктор, обеспечивший нашу армию новейшими минометами во время Великой Отечественной, — выставил на доклад меня: «Ты делал, ты и рассказывай. И привыкай». Я назвался, объявил тему. Только изготовился, Устинов мне: «А ты хто такой?» Резко так вдруг. Я подумал, что министр не расслышал мое имя. Стал представляться вновь. А Устинов меня остановил: «Ты не робей. Я не для себя спрашиваю, хто ты такой, а вот для этих товарищей». И указывает на стол, за которым сидит руководство того самого НИИ, где подкачали с выстрелами для наших орудий. То есть специализированный институт спасовал, а коломенцы задание спасли. И с такого захода Устинов дальше спокойно разнес этот самый институт.

— Урок аппаратной борьбы?

— Устинову в этом помещении не надо было бороться ни с кем. Так что если это был и урок, то жизни государственного аппарата в целом. Урок жесткий и беспощадный. Впоследствии Устинов меня, можно сказать, полюбил и поддерживал во всем. В том числе в желании делать ракеты, а не минометы и орудия, как того хотел от меня Борис Иванович, великий мастер минометных дел.

— Какие именно ракеты?

— Разные. Противотанковые ракетные комплексы, ПТРК, — одно направление. Переносные зенитные, ПЗРК, — другое. Тактические и оперативно-тактические — третье. И немножко межконтинентальные стратегические ракеты, шифр «Гном». Первый советский ПТРК получил шифр «Шмель». К тому времени — был 1957 год — мы уже знали, что в этом направлении сделано за рубежом. Интереснее всего был французский противотанковый комплекс, поступивший на вооружение армии Франции годом раньше.

— И вы его скопировали в «Шмеле»?

— Начнем с того, что французская разработка сама по себе не нова: там использованы многие наработки конструкторов Третьего рейха. Действительно, общие решения у нас есть. Но смотрите: «Шмель» гораздо крупнее и тяжелее «француза». Они использовали бальзовое дерево — прочное и легче пробки; из такого Тур Хейердал делал плот «Кон-Тики». У нас такое, понятно, не растет. И при этом наша ракета летела дальше на треть — и с заметно большей скоростью. Решайте сами, копия это или нет.

«Шмель» как первенец в новом, можно сказать, жанре советского оружия вызывал особый интерес в Минобороны. На очередные испытания приехали несколько генералов, мне до того неизвестных. На позиции меня стали спрашивать, я — отвечать, показывать. Слышу, два генерала из Генштаба говорят обо мне: «Смотри, какой толковый солдат, все про комплекс знает. Давай-ка бойца к нам в управление эвакуируем». Чуть не рассмеялся, но вовремя отошел. Дело в том, что я, как и многие коллеги, при выезде на полигон надевал обычный солдатский хабэ, хлопчатобумажную форму. Ею нас снабжали военные. Очень удобно, не боишься испачкаться. Но вот погоны рядового ввели высоких гостей в заблуждение.

Из-за одежды у нас однажды случилась трагедия. Во время испытаний следующей противотанковой ракеты — «Малютки», одной из самых популярных в своем классе, боевая часть изделия взорвалась. Трое погибших, восемь раненых. 1964 год, только что успешно отстрелялись на выезде под Ленинградом, и вот — ЧП на собственном полигоне. Оказалось вот что: по технике безопасности испытателям предписана холщовая одежда, но тогда был жуткий мороз, и участники эксперимента надели полушубки. Трение, статическое электричество — и накопленного заряда хватило, чтобы взрыватель сработал до управляемого подрыва.

— Самые сложные, нервные испытания когда: в начале, в процессе, в конце работы над изделием?

— Везде свои прелести. Едва ли не больше всего нервов на демонстрации высшему руководству страны. Летом 1961 года нас истребовали в Капустин Яр — по сути, еще даже не военный космодром, а просто огромный полигон. Главный зритель — Никита Хрущев.

— Автор изречения «Танки теперь не нужны. Всех их уничтожат ПТУРСы».

— Это позже, в 1964 году, когда он «Малютку» в деле увидел. Но — да, Никита Сергеевич танки не ценил. Замечательный конструктор Жозеф Яковлевич Котин, работавший на Кировском заводе, представлял Хрущеву новые танки, свезенные на Капустин Яр. Точнее, должен был представлять — Никита Сергеевич и рта ему не дал открыть. Посмотрел на танки, сказал: «А я этих псов-рыцарей не заказывал», и дальше пошел. Мы показали «Шмелей», разнесли мишени на дистанции полтора километра. После испытаний видим, Хрущев в крайнем возбуждении, всех вокруг спрашивает: «Кто тут «Шмель»? Вот порадовали так порадовали...»

На всякий случай напомню, что первые изделия управлялись по проводу — длинному, до трех километров, чтобы с запасом. Надежное дистанционное управление пока не изобрели. Провод интересный: микрокабель из трех медных жилок, а вокруг него — 36 шелковых ниток для прочности. Медь наша, шелк китайский. Но тут испортились отношения с Пекином, поставки шелка сократились, а потом и вовсе прервались. Попытались заменить их шелк на наш среднеазиатский — не устроило.

— А через третьи страны все же китайский покупать? Не весь же Варшавский договор с Китаем рассорился.

— Думали. И даже пытались. Но тут речь шла о больших партиях, нельзя рисковать. И раз представилась возможность перейти на советское в оборонной промышленности, хорошо бы ею и воспользоваться, правда? В конце концов мы обратили внимание на одну ткань, получившую распространение в начале 60-х, — лавсан, из которого делали рубашки, платья и прочую модную мануфактуру. Я увидел на одном из совещаний знакомого чиновника именно в такой рубашке. Попросил после совещания посмотреть поближе. Тот улыбнулся и распахнул пиджак. Но меня интересовал не фасон, а технические характеристики материи. Потом мы связались с разработчиками — Лабораторией высокомолекулярных соединений АН СССР, откуда и название «лавсан» — и подобрали нужный состав волокна. Все получилось.

— Одно благоприятствование — и никакой конкуренции. Французам и прочим не снилось.

— Почему никакой? Была, и еще какая. И благоприятствование было. В период активной работы над переносным зенитным комплексом «Стрела» — о котором чуть позже — к нам прикрепили два реактивных самолета с экипажами: мы в любое время могли вылететь с аэродрома Быково в Оренбургскую область на полигон Донгуз. На совещании на Старой площади Устинов говорил мне: «Подключай к своей теме любые «фирмы». Правда, потом мы месяцами сидели на этом самом оренбургском полигоне — безвылазно: приказ того же Устинова. На весь срок работ, неопределенный.

Так вышло, что моя жена Лора Ивановна, ныне покойная, слегла с сердечным приступом. Ее положили в коломенскую больницу. А мне как раз лететь — на этот самый срок. Конечно, время от времени меня вызывали в Москву на совещания, но в Коломне я почти не бывал. Рассказал Устинову. Дмитрий Федорович, как всегда, нашел решение: «Лечению ее ты вряд ли поможешь. Поэтому ты лети, а мы тут по возможности организуем все как надо». Организовали: отдельная палата и телефон с прямым выходом на Донгуз. Каждый вечер ей оттуда звонил, хотя бы по десять минут.

С семьями вообще иногда выходило жестоко. Когда мы работали над комплексом активной защиты танков «Арена», ведущий разработчик — человек молодой и женатый — столкнулся с тем, что нельзя предусмотреть никакими инструкциями: его стала ревновать жена. Поздние приходы домой? Не иначе как увлекся кем-то на работе! Он говорил, что занят важной разработкой. Она не верила. В конце концов все закончилось большим семейным раздором: молодому коллеге надоело каждый раз оправдываться.

Тут, конечно, не тот случай, чтобы вмешиваться главному конструктору. Но я все же решил попробовать. КБ и без того секретное, а «Арена» — тайна тайн; что путного может сказать муж? Выкроил время, купил конфет и букет, поехал к супруге коллеги, когда тот, понятно, был уже дома. Она открыла. Потом уже рассказала, что подумала: пожилой мужчина ошибся адресом. Я назвался — понимая, что хотя бы что-то обо мне она слышала. Сели пить чай, я в общих чертах рассказал о том, что сейчас на работе у мужа напряженно — не упоминая, конечно, изделие, — и попросил ее набраться терпения еще на месяц-другой. Семейный конфликт был устранен, а коллеге стало гораздо легче работать; неоспоримая польза для дела.

А что касается собственно «противотанковой» конкуренции... Коллеги-туляки параллельно с нами разрабатывали свое изделие — «Овод». Мы постоянно ездили на совместные стрельбы — в разных условиях: погода, климат. Однажды к нам на полигон приехал маршал Гречко, будущий министр обороны СССР, а тогда первый зам. Мы отстрелялись на отлично, а вот «Овод» несколько раз подвел. После стрельб накрыли небольшой стол в армейских палатках — как в шатрах. Гречко наскоро перекусил и уехал. А главный у туляков — по-видимому, расстроившись и немного перебрав — начал вести себя слишком шумно. Наш начальник охраны подошел к гостю и стал его урезонивать. Тогда гость просто плюнул ему в лицо. Ну я его выгнал с территории. Чуть позже ему пришлось уйти и из своей «фирмы». Формально — по собственному. «Овод» в серию, кстати, не пошел.

— Как выбирались названия-шифры для изделий — «Овод», «Шмель», «Малютка», «Ока»? По какому-то принципу или случайно?

— Когда как. Иногда шифр приходил от военных вместе с заказом на разработку той или иной темы. «Хризантема», например. Почему хризантема — когда речь идет о всепогодном, всесуточном и полностью автоматическом ПТРК? Иногда его выбирали мы. Шифр «Ока» для оперативно-тактического ракетного комплекса предложил я, заказчик и руководство отрасли с этим согласились. За годы работы в Коломне я привязался к этому месту. И наша фирма расположена на крутом берегу Оки. Помните, у Паустовского? «Всю нарядность Неаполитанского залива с его пиршеством красок я отдам за мокрый от дождя ивовый куст на песчаном берегу Оки». Впрочем, название не совсем от балды — ведь наша «Ока» может преодолевать водные преграды.

— А вы сами Неаполитанский залив видели? Понятно, что допуск к высшим секретам, запрет на выезд из страны — но когда это было...

— За границей был только один раз. Еще в ГДР. Привезли, увезли. О подробностях не будем.

— Главным конструктором вы стали в 44 года в середине 1960-х. И очень скоро отказали своему основному доброжелателю — тому же Дмитрию Устинову, надеявшемуся на то, что вы доведете до конца уже сделанную в Коломне баллистическую ракету «Гном». Отношения не испортились?

— Устинов выматерился первым же делом, как услышал об этом. Но, выслушав меня, сказал: «Все прощу, если сделаешь «Стрелу». В его реакции, как всегда, был комплекс причин. Устинов под разработку межконтинентальной баллистической ракеты помог мне со строительством опытного завода, обновил нам производство. Параллельно меня активно окучивали в Минобороны СССР — им нужны были тактические и оперативно-тактические ракеты. Наконец, одной из наших перспективных тем стала разработка ПЗРК — совершенно нового вида ракетного оружия. И еще противотанковые ракеты, над которыми мы продолжали работать. Столько задач!

При этом мы были включены в межконтинентальный ракетный проект — тот, которым занимались очень многие «фирмы». И я решился попросить Устинова, чтобы нас — в том числе и по настоянию военных — целиком вернули к нашим ракетам. Не самым большим, но тоже очень нужным.

— С нетрадиционным применением своего оружия часто сталкивались?

— Сплошь и рядом. Боевики «Хезболлы» еще несколько лет назад обстреливали противотанковыми «Малютками» израильтян — не только машины, но и постройки. Гораздо раньше, во время вьетнамской войны, партизаны-вьетконговцы жгли с помощью «Малюток» американские самолеты — прямо на аэродромах, подобравшись на несколько километров. А противотанковыми же ракетами «Штурм» во время афганской войны успешно боролись с живой силой — с моджахедами, которые укрывались в горах. Били с вертолетов, дистанция два-три километра, а иногда все пять — и клали снаряд прямо в расщелину. Конечно, не кумулятивный, там особый выстрел.

— Та самая вакуумная бомба?

— Можно и так сказать. Хотя гораздо точнее все-таки — объемно-детонирующая боевая часть. Для поражения в укрытиях, в пещерах — очень эффективно.

— Иными словами, «жертв больше, чем обычно». Вас что-то может увести от профессиональной терминологии, когда речь идет об оружии?

— Очень многое. Только боюсь, что это будут совсем другие выражения — едва ли приемлемые для журнала «Итоги». Моей «Иглой» в августе 2002 года был сбит тяжелый вертолет Ми-26 на подлете к базе в Ханкале. Сто двадцать семь убитых — солдаты, офицеры. Мог ли я подумать в середине 60-х, когда вместе с коллегами вплотную взялся за тему ПЗРК, что нашими зенитными ракетами в нашей стране будут сбивать наши летательные аппараты?!

— О приоритетах, если можно: первыми переносную зенитку все же выпустили мы или натовцы? Куда ни ткни — везде свое мнение.

— Это объяснимо: в области разработки ПЗРК на определенном этапе мы шли нос в нос. Американский Redeye пошел в серию незадолго до нашей «Стрелы-2» — той самой, за которую Дмитрий Устинов обещал мне все простить. Ну так американцы и начали еще в середине пятидесятых, а наше КБ — еще при Борисе Ивановиче Шавырине — только в 1960-м к теме приступило. Только у нас и у американцев в основу были положены два принципа: «вижу — стреляю» и «выстрелил — забыл»; разработки остальных стран предполагали участие человека в управлении ракетой с земли.

— Что было сложнее всего?

— Конечно же, разработать тепловую головку самонаведения — по двигателю цели. Такие головки уже существовали — ракеты «воздух — воздух», корабельные ракеты, — но имели совсем другие габариты. На наши исходные данные специалисты качали головами и говорили: «Можно сделать, но в одном экземпляре и для музея». Тем не менее наши коллеги сделали для нас такую головку. Как и сколько ее доводили на полигоне Донгуз, чтобы ракета летела заданным курсом, отдельная история. Испытания шли очень трудно — и тут мне сообщают: из спецхранилища пропали две головки наведения, подготовленные к боевым стрельбам. ЧП небывалого масштаба. Контрразведка и прокуратура уже приступили к расследованию. Первая версия — шпионаж.

Я, однако, подумал иначе. Вокруг — сотни километров степи, посторонние на полигоне исключались. Зато в корпусе, где мы собирали и проверяли изделия, еще не было решеток, и одно из окон, как заметили следователи, недавно открывалось. Зачем решетки, когда вокруг корпуса по периметру колючая проволока и будки с охранниками? «Ищите у охраны», — посоветовал я следователям. Нашли в цоколе одной из будок. Воришками оказались два солдата-охранника. Святая простота: совершенно секретные тепловые головки они украли для того, чтобы поживиться деталями для установки с цветомузыкой.

— «Мы из них грузила делаем...»

— Да, чеховский «Злоумышленник» в полный рост. И ведь взрослые же люди... Единственное, что я смог сделать, — указать в протоколе, что головки, украденные ими, б/у. Как сказали следователи, это могло смягчить наказание для «диверсантов». Трибунал был; не знаю, что с ними случилось потом.

Нервов со «Стрелой-2» ушло уйма. Десятки тысяч пусков, чтобы наверняка: ведь у стреляющего защиты — лишь очки да каска... Когда работали по радиоуправляемым мишеням — ими служили списанные самолеты вроде бомбардировщика Ил-28, — одна из них после попадания падать не стала, а полетела дальше. Подбитая, горящая. Правда, снижаться она стала быстро — но недостаточно быстро для того, чтобы остаться в пределах полигона. Тут надо пояснить, что в каждую мишень перед полетом мы закладывали семь килограммов тротила. На всякий случай: вдруг ракета промахнется? Даем команду на подрыв — команда не проходит. А самолет все снижается и, судя по всему, приземлиться может в районе железной дороги — не так далеко от границы полигона. Всех подняли по тревоге. До места падения — слава богу, не на «железку», отнесло в сторону — добрались быстро. И несколько... остолбенели. Торчит самолет из земли — пожара не было, топлива мы заливали впритык, только немного дым идет, — а вокруг него четыре казаха суетятся, железки свинчивают.

— Как они там оказались?

— Жили в ближайшем поселке. Увидели падающий самолет, мотоциклы оседлали и быстрее нас к месту доехали. Мы — по возможности спокойно, хотя какое тут спокойствие — предложили им отойти и сказали, что это опасно. Ноль внимания и белозубые улыбки: «Нам, начальники, не впервой, все будет хорошо». Про семь кило тротила в хвостовой части они еще не знали. Пришлось сказать. Как они уехали, я не помню: были — и нет, вместе с мотоциклами. Хотя степь. Мы дождались саперов и подорвали все прямо на месте, чтобы не рисковать. Но с тех пор каждую нашу мишень сопровождал боевой истребитель.