Ненавижу
алёна швец - мальчики не плачут; соперница
Музыка стихла, зал взорвался овациями. Тут и там люди вставали со своих мест, крича «Браво!» и бросая цветы, пока звёзды программы вежливо клонили головы.
Клив тоже сидел, тоже хлопал и смотрел так заворожённо, как больше не должен был. Мама любила балет, заставляла и его ходить, и каждый раз смотреть. Смотреть, как человек, занявший его место, сияет на сцене; как люди восхищаются им, смотрят ему в рот, завидуют. Леон и правда был хорош — настолько, что Маккинзи при всей своей ненависти точно так же смотрел на него. Возможно, он и не крал его место. Возможно, Кагер всегда был лучше.
Клив ненавидел это выражение лица Леона. Это смирение, стыд на лице человека, который без толики раскаяния издевался над ним. Теперь этот же самый парень выслушивал очередное оскорбление в свою сторону, не смея ответить. Ему не было его жалко, ни капельки. Даже когда он смотрел прямо в голубые глаза и произносил отвратительные вещи, одну за другой.
— Не смей поддаваться, Кагер! — Клив направил шпагу на соперника.
Тот не ответил. Леон только и делал, что отводил глаза. Закусив губу, он всё-таки встал в стойку, ожидая свистка. Он ни разу не смог коснуться Маккинзи шпагой.
Тренировка закончилась. Все расходились, болтали. Леон тяжело дышал, намеренно избегая чужого взгляда. Быстрые шаги Клива растворились в гуле голосов. Он вцепился в шкирку соперника, заставляя его поднять голову.
— Я же сказал тебе не поддаваться! — зло прошипел он.
Наверное, это было впервые за долгое время, когда Клив увидел глаза Леона. Он оттолкнул от себя парня, направляясь в раздевалку.
— Я не поддавался, — послышался сзади голос.
Клив не стал оборачиваться.
— Я знаю, что он та ещё шлюха.
Разговоры парней заполнили раздевалку. За почти полгода совместного обучения сформировались тесные группы, некоторые из которых состояли из конченых мудаков. Маккинзи обещал себе больше не общаться с такими — ему хватило и в лицее, — но что-то в этой фразе его зацепило.
— Вы о ком? — подойдя ближе, спросил он.
— О, Клив! — компашка оглядела его с ног до головы. — Да мы о нашем балероне.
Парень застыл, переваривая слова. Он не знал, что ответить, так что просто пялился, в глубине души надеясь, что они говорят о ком-то другом.
— Ты должен его знать, вы в один лицей ходили. Мы о Леоне, — продолжил один из парней. — Мне мои говорили, что он все эти роли через постель получил. Что неудивительно, мы тут все видели его личи-
Клив не дал ему закончить. Кулак врезался в щёку урода быстрее, чем он сам это сообразил. Костяшки пальцев заныли. Тут и там парни начали охать, а Клив смотрел. Он видел вдалеке пару удивлённых глаз — Леон стоял рядом с Хитклифом.
Не дожидаясь префекта, он подобрал свои вещи и быстрым шагом покинул раздевалку. Перед выходом ему послышалось, как знакомый голос зовёт его по имени. Наверное, показалось.
Семестр почти закончился, а они так и не поговорили. Леон пытался: то на паре подойти, то на тренировке заговорить, но Клив упрямо его игнорировал. Иногда Леону казалось, что лучше бы Маккинзи продолжил издеваться и оскорблять его — главное, чтобы не игнорировал, чтобы не смотрел сквозь него.
В какой-то момент новые друзья Клива стали помогать ему. Не давали Леону даже смотреть в сторону их приятеля. Они вставали стеной, загораживая обзор, насмешливо переглядывались. Несправедливо.
Готье давал советы, слушал, много слушал, хоть ему и вовсе не нравился Клив. Тот считал Маккинзи высокомерным придурком, неуравновешенным человеком, который всё не мог отпустить прошлое. Леон был с ним в корне не согласен: всё-таки он был тем, кто не мог отпустить прошлое, и даже если советы «просто забыть» или «найти кого-то другого» не особо помогали. Хитклиф был единственный, кому он мог довериться, кто знал всю правду.
После инцидента в раздевалке поймать взглядом Клива стало ещё сложнее, а время текло. Кагеру казалось: если они не поговорят сейчас, то не сделают этого уже никогда. Время застынет, и этот лед между ними превратится в вечную мерзлоту. Все раны так и останутся открытыми, а конфликт — незакрытым, саднящим.
А потом Клив подрался с Готье. Из-за абсолютной мелочи вмазал ему в коридоре, за что и попал в карцер. Леону было безумно жалко друга, он чувствовал себя виноватым, но и за возможность наконец-то поговорить с Кливом он был эгоистично благодарен.
С помощью Оливии он смог договориться с ректором, чтобы тот разрешил ему свидание, хотя внутрь его всё равно не впустили.
— Клив, ты там? — дойдя до карцера, позвал он.
— Блять, тебя только мне не хватало, — из комнаты донёсся усталый голос. — Чего тебе, Кагер? Уходи лучше.
— Я хочу поговорить.
В ответ Леона встретила пустота. Подождав минуту или, может, час, Кагер не стал уходить. Он подошёл к двери, уселся на пол и всё равно начал говорить — тихо, чтобы никто другой их не услышал. Он говорил о том, как ему жаль, как он устал от этой войны, как он скучает по их старой, хоть и испорченной им же, связи. Он говорил о том, что не поддавался, что просто не мог поднять руку на него, что на самом деле Клив всегда был лучшим. Говорил до тех пор, пока не добился ответа, пока монолог не перерос в долгожданный диалог. Из-за двери донеслось глухое, полное боли и обиды: «Уходи... Пожалуйста, просто уходи, Кагер». Но Леон не ушел. И Клив, наконец, заговорил.
Клив определённо ненавидел Леона. Ненавидел его голубые глаза, смотрящие на него с неприкрытым, немым восхищением, которое пробивалось даже сквозь обиду. Ненавидел эти губы, которые что-то шептали ему на ухо, а закрыть их можно было только поцелуем.
Он точно не любил оставаться с Кагером в раздевалке. Прижимать его к шкафчикам, чувствовать его прерывистое дыхание, целовать, пока есть время, заставляя краснеть и волноваться, как бы их не застукали префекты.
И Клив определённо точно до сих пор не любит выступления Леона. То, как в конце он вскакивает с места и хлопает громче всех, отбивая ладони. То, как ждёт в гримёрке, чтобы передать цветы и наконец-то отправиться на их вечерние прогулки после. То, как иногда на этих прогулках они могут молчать, но эта тишина больше не пропитана обидой и невысказанными чувствами.
Кливу не нравится Леон. Он его любит. Любил раньше, ненавидел, а теперь вновь полюбил.