Нельзя

Потрескавший, когда-то блестящий ботинок взрослого столкнулся с телом ребёнком, и тот согнулся пополам, хватаясь руками за живот и припадая всем телом к полу. Он дрогнул и прильнул к холодному камню, будто бы просто ради защиты, но вдруг шепотом запросил прощения. Но взамен на просьбы внутри все лишь похолодело, дрогнуло и затрещало, дав течь: что-то «по ту сторону» ему отказало в спасении

Когда прозвучал звук удара коленей об пол, остальные ученики сами, по цепочке задрожали и тоже припали к полу, сгибая уродливые позвоночники, что выпирали сквозь тонкую кожу. Страх. Ряды детей, таких как я, сцепили руки в мольбе, и мои руки тоже против моей воли сцепились в замок. Пошел судорожный шепот молитв. Ученики соприкасались локтями друг с другом, утыкались лбами в чужие плечи, прятали глаза, до ужаса боясь поднять их и взглянуть на престол

Церковь Тела была одним из немногих мест вне Академии, в которую нас разрешалось привести

Мы встали в шеренги по два ряда (мне всегда доставалась пара самой последней), и мы, в своей детской манере, неуклюже переваливаясь через кочки и овражки, следовали за нашим сопровождающим, как утята идут за мамой-уткой

Впереди огромной и устрашающей махиной, тонул в мутном и сухом воздухе образ Хрепта. В нем будто бы понатыкали деревьев

– Ты был когда-нибудь в такой? – Кивок на церковь. Крест над вратами будто бы даже покачнулся, приветствовав учеников

– Нет, в нашей деревне была только Церковь Духа. Мой отец даже сам был отпевником

– При Церкви?! – С возгласом вопросил шедший впереди меня ученик, и его собеседник боязливо огляделся. Мы встретились взглядами, и я отвернулся, показав, что в случае чего сохраню тайну. Да и кому я мог ее рассказать?

– Нет, он... Нет, он там не работал

– Разве это не запрещено?

– Ну а кто нам мог что-то запретить в той глуши? – Ему лишь плечами в ответ

У сопровождающего была длинная черная с проседью борода и усы, которые смешно дергались при разговоре. Это казалось мне таким забавным, что даже приходилось так сильно сжимать челюсти, чтобы не засмеяться, что было ощущение, будто зубы щас треснут. Смотрел сопровождающий зорько, кидал точеные взгляды на мелкого меня, и тогда я чувствовал себя еще более маленьким и неважным, даже каким-то грязным, будто бы само мое существование – проблема, грязь под ногтями, которую нужно выковырнуть

Наша группа была большая, и едва помещалась в каменной церквушке, которая, как говорил мужичок, осталась еще со времен Бойни. Она находилась далеко от эпицентров битв, поэтому и осталась целой, сохранив свое историю и происхождение

Я пытался повторить судьбу Церкви Тела, и держался подальше от любых стычек, но тут меня толкнули в спину, запихивая в холодное помещение из булыжника, и тяжёлая дверь захлопнулась за мной. Шепотки, дразнилки, смешки эхом распространялись по притвору, но затухали, разбивались, не доходя до алтаря, будто не осмеливались прикоснуться к иконам, которые мне не было видно за гущей детских силуэтов

Благо, внимания на меня ученики не обратили, завороженные новой обстановкой, и я смог протиснуться чуть вперёд. Я поднял голову наверх, к куполу, к маленьким окошечкам, сквозь которые свистел ветер. Незаинтересованно обглядел резные колонны и витражи

А потом я взглянул на главную икону, тонкими мазками вырисованную на всю стену

Вместе с глубоким вдохом, в самое мое сердце будто бы выстрелили ружьём. Нет, это было похоже на иглу, тонкую и болезненную, она ткнула и застряла в желудочках и предсердиях, и сотни таких же игл загнали мне под кожу

Я почувствовал... Негодование. Красоту и мягкость. Я слышал про нежность Святой, про то, какое одухотворение чувствовали люди, смотря на Нее. Но я не думал, что это заворожит меня так сильно

У женщины на иконе была нежные, немного несуразные черты лица и плавный подбородок. Глаза с длинными ресницами были безмятежно закрыты, но сдвинутые брови показывали суровое волнение и какую-то воинственную решительность, закованную в мышцы боль, что проступала кровавым пятном на белой медицинской одежде на груди

Ореол рук нимбом замер у Ее головы, защищая, но не касаясь Ее лица

Я удивился, как одно существо могло сочетать в себе и нежность, и твёрдость, и как, с кровоточащим сердцем, Она оставалась самым любящим человеком

Мне захотелось к Ней. Чтобы, будь Она реальной, прижала меня к груди

– Мы все должны следовать примеру Матери Человечества, уважать и любить. Мы все Ее дети. Она – лицо стойкости и решительности

Все мы слышали эту песню сотни раз, истории о Святых мы впитали вместе с материнским молоком. Святые были с нами везде: это были молитвы Им перед едой и были колыбельные, в которых Их святость изгоняла ужасных зверей далеко за горы, где они не смогут нас достать. Святые были в клятвах и любви, в сердцах, в крестах на шеях

Они были в руках врачей в честь Матери, Они были в псалмах в честь Отпевника, Они были в языках в честь Идущего

– Ее доброе сердце дало возможность раненному зверью отдохнуть, даже во времена Бойни Она не бросила их на верную смерть, за что и поплатилась

Звери закусали Ее. Они пришли к ней в лазарет, они приняли ее заботу, они воспользовались и перебили лежачих и могли по уходу выстрелить ей в голову, но замучали и бросили медленно умирать на распятии. Дав врачебную клятву Она не могла не помочь раненным, эта клятва Ее и сгубила

Сопровождающий вздохнул, неровной рукой поглаживая запутанные локоны бороды, и в своем волнении выглядел так, будто бы сам наблюдал за этим действием, будто бы героическая кончина Матери – лично его трагедия. Хоть сейчас на крест тащи

– Она показала стойкость, милосердие и рвение защищать своих, как когда зверолюд опять показал свою дикость, грязь, свою... испорченность!

Сопровождающий с придыханием закончил говорить, и легкий румянец загорелся на кончиках его ушей

– И мы, инквизиторы, должны следовать примеру Матери. Как Она защищала тех, кто понятия не имел об опасности, так и мы должны перебороть себя, чтобы дать людям спокойное существование

По толпе прошёлся шепот, а я пробежался взглядом по однокурсникам, пытаясь разглядеть хоть что-то не напуганное в их лицах. Увидеть глупую лёгкую улыбку, увидеть невольно сжимающие одежду у сердца руки. Не страх. Воодушевление, но не из-за голоса старика, пытающегося перекричать священную тишину, а из-за духовной красоты Матери

Мне хотелось протянуть руку к иконе, размазать засохшую блеклую краску и сияющие мокрые пятна осевшей влаги, но побоялся, не осмелился, а лишь впился взглядом в изображение

На миг мне показалось, будто один глаз Матери немного приоткрылся, и меня оценил темный-темный глаз, прежде чем снова исчезнуть в складках века. Я не совсем понимал, что тянуло мое нутро к Ней, но чувствовал, что Она – что-то большее, чем просто бой, больше, чем изогнутый кинжал, что валяется в кладовке, больше холодного металлического смертника, утягивающего шею. Больше, чем боль и жесткость, больше чем отжимания и бег каждый день, и конечно же больше чем крутящееся кресло Директора. Больше чем инквизиция и больше чем смерть. Она – жертвенность и любовь. Великая и щадящая материнская любовь

Мальчишеский голос прорезал шуршащую пустоту. Одухотверение, святая легкость тут же покинула мое тело. Я перестал улыбаться

– Но ведь это мы начали Бойню? Мы настигли зверолюд, им ничего не оставалось, кроме как отбиваться, чтобы защитить свою свободу. Они не-

И сопровождающий словно завелся, будто бы кто-то всадил ему в зад несколько самопалов. Мужчина взвыл и, кажется, почти что стал дергать себя за короткие, редеющие волосы на голове и длинную бороду

Он подбежал к говорящему ученику – у него была фиолетовая повязка – и влепил звонкую пощёчину, чей звук отскочил от каменных стен и красивых колонн

– Не-е-е-ет! – Взвыл он, поднимая пушистые брови, и я подогнул ноги, хватаясь руками за голову

Если взрослый кричит – значит будет больно, значит случилось что-то страшное, и тебе придётся за это отвечать, ведь ты сделал что-то не так

– Мать была символом стойкости! Ей разбили сердце и долго ломали тело, Она святая, слышишь, Она боролась! Боролась чтобы ты, мелкое грязное отродье, не знающее боли, могло жить с чистым фронтом! Это ты называешь благодарностью?! Так нельзя! Ты слабак, ты хоть что-то сделал, чтобы сметь так говорить?! Ее сила велика, а тебя бы разорвали звери, очутившись ты за Хребтом, тебе нужно молиться, чтобы ты остался жив! Так нельзя!

...И мне почудилась картина, как волки размером с человека встали на задние лапы и вытянулись во весь рост. Они держат в руках вилы и ножи, держат пушки, звери волочат женщину по земле, пачкая в пыли ее санитарный халат. Волки раскрывают окровавленные пасти, смеются и лают друг на друга, и с их морд капает слюна прямо на армейские кители

Сопровождающий склонился над мальчишкой, что не смог сдержать язык за зубами, и я попятился назад, случайно столкнувшись с кем-то спиной, но этот ученик был так же напуган, как и я, поэтому не стал отталкивать. Я чувствовал его дрожь своей спиной

– Сволочь, так нельзя! Слышишь, не смей больше говорить эту ересь, нельзя! Окстись, подонок!

Мягкий хрустящий звук удара ноги о ребра наполнил мой рот желчью и слюной, и судорожно сглотнул. Ученик впереди меня тяжело упал на пол, сжимаясь в напряженный комок. По его дрожи я понял, что он старался не заплакать, и я закрыл руками свой рот, потому что понял, что слезы подступают и к моим глазам

Дальше, друг за другом, как доминошки, попадали другие ученики, ластясь к холодному камню, и я тоже встал на колени. Зашуршал испуганный шепот молитв Святым, извинения за глупость соратника, ведь тут каждый ответственен друг за друга...

Я робко поднял голову и взглянул на Мать. Она выглядела так, будто бы всегда слушает и слышит нас, везде и всюду. Она выглядела так, будто недовольна нами, мной. Она выглядела так, будто бы прощает

Я знаю, что Святые всегда слышат и видят нас, и что нам нельзя не повиноваться им, что у них правила, что есть вещи, которые нельзя делать, и что все придумано для нашего же блага. Это говорили родители, об этом говорят учителя, об этом перешёптываются академисты

Я знаю, что нам нельзя говорить плохо про Церковь. Знаю, что мы должны быть крепкими, но заботящимся, ведь мы защищаем человечество от тех же зверолюдов, что могут вернуться, и что нам потом зачтётся за наши старания, что мы станем такими же Святыми, что Они будут гордиться нами, что Они хотят этого. Они говорят, что мы всегда должны быть людьми и даже выше. Они твердят, что мы не должны забывать друг про друга

...Я сплюнул кровь на пол

– Но... Они... Не говорили... – Я отполз к стене, не вставая и не вытирая хлынувшую из носа кровь, лишь ощупал синяк под глазом, пока мисс Хэбит, наша учительница по рукопашке, черной и стремительной тенью надвигалась на меня. – Они не говорили... Что так нельзя... Они не говорили... Я сделал... Мне не...

Также нам твердят, что каждой ошибкой мы разочароваваем Их, показываем, мы слабы и не можем выжить, что мы не дотягиваем до сверхчеловека, что Они нас любят, но расстроены нашими ошибками, что мы не настоящие инквизиторы и должны сдохнуть, раз не можем выполнить свое предназначение

А умирать – стыдно. Святые этого не любят

– Так нельзя, слышишь, ты с ума сошел?! – Меня грубо схватили за руку, поднимая с пола, и у меня не хватило силы духа сопротивляться. Только слезы потекли по моим щекам, и я не зажмурился, не всхлипнул, а просто позволял им течь, чувствуя, как вместе с болью по телу растекается и горечь. – Ты, блять, понимаешь, что творишь?! Так нельзя, так тебя убьют, тебя на клочья порвут, так нельзя делать, нельзя, нельзя, нельзя, Эрндт, не отводи взгляд, сопляк! Нельзя!

Из меня вырвался сдавленный всхлип – не попытка что-то сказать, позвать на помощь, оправдаться, а выдох при попытке сжаться и защитить живот от еще одного удара. Я поднял покрасневшие глаза на мисс Хэбит. Ее рыжие с серебряными нитками волосы растрепались и упали на лицо. Ее причёска вообще не похожа на причёску Матери, а значит у нее нет детей. Она не знает, как с ними общаться, она знает только то, куда бить, как ломать, как делать больно, а как любить не знает

В целом, инквизиторы не должны нуждаться в тепле и ласке, просто это я какой-то неправильный, и мне нужно стараться больше, чтобы оправдать все надежды, возложенные на меня

Хэбит оставила холодные следы на моих запястьях, прежде чем кинуть меня обратно на пол, и я упал перед ней на колени

– Они жестоки, ты меня слышишь? Они давно порвали бы тебя, веди ты себя так! Тебе нельзя быть слабым. Звери слабым перегрызают глотки, – холодно прозвучал голос учительницы. Прозвучал звук открывающейся двери. – Молись, чтобы ты не умер при первой же встрече со зверьем!

Дверь закрылась, и Хэбит ушла, оставив меня на холодном полу. Я не стал подниматься с колен, а сложил руки на головой, еще сильнее сжимаясь всем телом

Я начал просить прощения. Начал клясться, что я выживу, что я сильный, и я справлюсь, что я настоящий, правда-правда, настоящий инквизитор, и я не умру, потому что это не то, что хотела бы инквизиция и хотела бы Она, хотели бы Святые

Что я хорошей ученик, ребенок, боец, солдат, что я хороший, я хороший, я хороший

И пусть прошли годы, прошла вера во всевидящаю Беллу и Благочестивых, но остались в голове правила

Нельзя давать слабину

Нельзя показывать себя

Нельзя оступаться

Нельзя дать зверолюду выжить

Нельзя дать себя растерзать

Нельзя умереть

Нельзя