Неловкие разговорчики

tw: неловкие разговоры о сексах и беременностях в омегаверсной вселенной 

Чуя закрыл ноутбук, снял очки и посмотрел на Дазая с тем выражением лица, которое обычно означало: «я не спрашиваю, я поручаю.»

— Нам нужно поговорить с Сатоко, — сказал он спокойно.

— О, — весело протянул Дазай, не отрываясь от планшета. — Что он сделал? Снова что-то поджег? Подрался? Или мы наконец обсуждаем, как наш сын стал привлекательнее нас обоих? 

— Нет, нет, это про то, как быть взрослым, ответственным. Телесно. С точки зрения альфы.

— Ага… про физическое сближение и его последствия?

— Про трах, Дазай. Про гребанный трах, — Чуя вздыхает. — Наш сын семнадцатилетний альфа, который между прочим, не умеет нормально заправить постель, но, судя по запаху в его комнате, прекрасно умеет оставлять там чужие феромоны.

— Подожди, ты нюхаешь его постель?! — Осаму чуть ли не вскакивает со стула, роняя моти который он жевал, на стол. 

— Это НЕВОЗМОЖНО не почувствовать, Дазай! Я омега, у меня нос, а не сломанный кондиционер!

— Боже… я не готов. Я не умею. Я из поколения, где Мори бросал нам презервативы в лицо и говорил: «Если сделаешь ребенка ты его и вырастишь. Без отпуска.» — он закрывает лицо руками и вздыхает. 

— Отлично. Значит, ты подготовлен, — Чуя подходит ближе, глядит сверху, — Осаму. Это твоя родительская обязанность. Если ты не сделаешь это он узнает все от своих странных друзей или тиктока. Ты этого хочешь?

Дазай сильнее зажимает лицо руками и сползает со стула. 

— Ох, ладно. Пойду говорить о сперме… Чуя, у тебя потрясающие волосы, но ты жестокий человек.

Дазай заходит в комнату сына, как будто идёт в бой.

— Можно?

— Да? — Сатоко вытаскивает чупачупс изо рта и поднимает бровь. — Ты серьезный такой, взгляд как у следователя. Что случилось? 

— Я пришел говорить о важных вещах. Очень. И очень серьезных. Иты не сбежишь. 

— Пап? Я клянусь, я не виноват, меня подрезали! Я по правилам ехал! 

— Стоп, что…? Так, это мы обсудим позже! — Дазай щурится и тычет пальцем сыну в грудь. — А сейчас… просто небольшой телесное просвещение, типа как альфа с альфой. 

— Ч-чего? — Сатоко вскакивает, его леденец падает на кровать, а взгляд чуть ли не дикий. — Нет. Нет. Пожалуйста. Папа, если ты сейчас скажешь слово “пенис”, я выпрыгну в окно.

— Не скажу. Послушай, мы знаем, что ты не маленький, что у тебя… отношения и ты имеешь право на близость, но с этим приходит ответственность.

— Папа…

— И знаешь, когда мы с Чуей были в твоем возрасте… Мори однажды собрал нас в одну комнату, закрыл дверь и сказал: «Вы оба — ходячие инстинкты. Хоть кто-нибудь из вас знает, каков риск неконтролируемой течки у омеги при резком обострении? Нет? Тогда я нарисую.» 

Дазай остановился, поджимая губы и смотря в глаза краснеющему сыну. 

— А потом он дал нам буклет и коробку. Большую. С различными… вариантами. И я тебе клянусь это был не последний разговор. 

— О боже. Зачем ты это сказал, — Сатоко умирает, он краснючий как рак и еле еле держится, чтобы не закрыть уши и не закричать. 

— Чтобы ты знал, что у всех есть травма этого разговора и теперь твоя очередь ее пережить! 

— Это худший день в моей жизни, — парень воет, закрывая лицо руками. 

— Мальчик мой, это худший день в жизни всех присутствующих, — Дазай вздыхает. — Итак, начнем… 

— Стой, стой, стой, стой, я правда знаю, у нас был класс, там был плакат со всей информацией… Все нормально. Не надо, — блеск последней надежды сияет в его глазах, но Дазай лишь поднимает бровь. 

— Слушай, знал бы — не тыкался бы носом в феромонную зону того омеги на той неделе так, будто собираешься поставить метку. В шею, Сатоко. В шею. Я конечно старый, но не идиот, — Осаму щурится, чувствуя себя уже немного увереннее, чем когда заходил в комнату. Все таки он взрослый человек, отец, он должен с ним поговорить, как альфа с альфой, как и сказал Чуя. 

— Да мы ведь просто обнялись на прощание! — младший вскидывает руки и выгибает бровь, будто его отец слишком драматизирует. 

— Ты сунул нос в шею омеге, Сатоко. Это не жест дружбы, это как минимум «привет, я думаю о тебе в ночи.»

— …мы не собирались… ничего … — почти пищит он.

— Вот! Вот об этом и поговорим! — Дазай лезет в карман, а глаза Сатоко кажется расширяются еще сильнее. — Вот. Твой спасательный набор! — Осаму кладет упаковку с презервативами на стол, как будто бросает оружие перед дуэлью.

— Папа… — Сатоко в ужасе смотрит на коробку, словно на проклятую.

— Слушай внимательно. Это не про “вдруг пригодится”. Это про заранее думать, потому что когда “все уже пошло”, думать будет некогда. Тело — штука хитрая. У тебя инстинкт, у него феромоны, у обоих мозг временно отключается, а потом ты просыпаешься и внезапно взрослый или еще хуже виноватый.

— …мы же даже не…

— Я знаю, но ты альфа, а это значит: твоя обязанность — все предусмотреть. К тому же инфекции передаются не только через кровь, и да, у партнера может быть все в порядке, но может не быть, а может он сам не знает. Поэтому всегда защита, это не признак недоверия, это признак ума.

Сатоко съеживается. Он делает жалобное лицо, будто его вот-вот стошнит от неловкости, и отодвигается на диване, как будто может физически уйти от разговора. Он кивает, глядя в стол. Лицо пылает.

— А… про, ну… — он делает широкий жест руками, явно пытаясь не говорить слово “беременность”, — если, типа… омега?..

— Да, — невозмутимо говорит Дазай. — Омега может забеременеть. Даже если “все под контролем”, даже если нет течки, даже если он говорит, что все хорошо, потому что инстинкты это бомба замедленного действия. И угадай, кто будет с этим жить потом, если ты облажаешься? Он и ты. А еще Чуя всех нас из дома выгонит.

Сатоко чуть подается вперед со всхлипом, он прикрывает лицо рукой, он просто умирает. Сатоко не знает, что хуже тема разговора или то, что отец всерьез говорит о беременности.

Он точно сегодня не уснет. Дазай подвигается ближе, как будто этого мало.

— И еще все это бессмысленно без главного: согласия. Не «молчания», не «ну вроде не против», не «мы уже начали, как-то неловко.» Согласие это «да». Громкое. Осознанное. Внятное.

Если кто-то не уверен это «нет.» Если кто-то мямлит это «давай подождем». Понял?

Сатоко не отвечает. Он просто крошечным движением кивает, как будто любое слово сделает все еще хуже.

Он уже на стадии «если я сейчас прыгну в окно меня поймут.» 

— Не торопись, — добавляет Дазай мягче. — Если это настоящее — оно выдержит паузу. Если не выдержит — ну и черт с ним.

Молчание. Сатоко кивнул бы еще раз, но он уже кивал столько, что у него болит шея. Он почти не дышит. Дазай подвигает небольшую коробочку контрацептивов ближе, а сын дергается так будто она ядовита. 

— Прячь куда хочешь, хоть под матрас, хоть в ящик с носками, просто пусть они будут рядом, когда ты в следующий раз полезешь «обниматься». 

Сатоко смотрит на коробочку с таким видом, как будто та вот вот заговорит человеческим голосом. Он пытается сказать «спасибо», но выходит только:

— Д-да...

Дазай улыбается и подходит к двери, а после оглядывается.

— И, да, если что ты не один. Запутался — спроси, это не стыдно. Я рядом и я не буду смеяться. Честно. 

Сатоко делает почти незаметный кивок. Все его тело орет «заткнись, заткнись, заткнись», но он понимает, что это было важно. По крайней мере для его родителей, он то все знает. 

Он молчит, а потом выдавливает:

— …можно я просто забуду все, что ты сказал?

Дазай улыбается.

— Конечно. А я забуду, как ты нюхался с омегой в нашей гостиной.

— ЭЙ! 

Дазай выходит, прикрывая дверь и замечая Чую, который явно подслушивал.  Тот смотрит на него, одними глазами спрашивая: «Ну что?». Дазай вздыхает, мягко улыбаясь. 

— Чтож, Чуя. Мы сделали это, ответственный родитель во мне не выжил, но теперь он сексуально просвещен, можем выдать медаль и отправить в бой.

________________

автор до сих пор не оправился после этого диалога