Некропаламизм

Распостранение этого артефакта, участие в правках и творческое переиспользование следует экопротоколу Грибница

Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. Райские яблоки, Высоцкий

В бездонной тишине Космического Морга, где время свернулось в кольцо и дышит медленно, как раненый кит, плавают капсулы. 

Они похожи на прозрачные гробы из тёмного хрусталя, подвешенные в невесомости. В каждой капсуле — лёгкие. Только лёгкие. Без тела, без лица, без имени. Их паруса — тончайшие альвеолы — когда-то были надуты ветром Божьим, но теперь порваны. Сквозь разрывы сочится свет, будто звёзды вытекают из груди. 

Эти лёгкие спят в глубокой коме и видят сон. Сон называется «земная жизнь». В этом сне они думают, что у них есть руки, губы, сердце, что они бегут по дорогам, любят, ненавидят, падают и встают. 

На самом деле они просто пытаются зашить себя изнутри. Каждое дыхание в этом сне — стежок. Каждый выдох — узел. Но нить коротка, игла тупа, и рана всё шире.

И вот в центре Морга, там, где нет ни верха, ни низа, стоит человек. Он стоит на месте, но стоит так, словно всё пространство держится на его подошвах. 

Он не парит — он стоит, как стоит древний старец в келье, на одном квадратном локте пола. Его глаза закрыты. Губы едва шевелятся.

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.

Слова не звучат — они светятся. 

Каждое слово — тонкая золотая игла, летящая сквозь пустоту Морга. 

Игла вонзается в порванный парус лёгких, проходит насквозь и выходит с другой стороны, тяня за собой невидимую нить. 

Стежок. 

Ещё стежок.

Лёгкие вздрагивают во сне. Им кажется, что это просто вдох поглубже. 

Им кажется, что это просто чья-то рука легла на грудь в больнице. 

Им кажется, что это просто мать поцеловала в лоб перед сном. 

А на самом деле это человек, стоящий в сердце Вселенной, сшивает их по живому.

Он стоит смиренно. 

Не гордо, не высоко, не «я исцеляю». 

Он стоит так низко, что стал точкой опоры для всего Морга. 

Его сердце — крошечная келья два на два локтя. 

В этой келье он стоит уже тысячи лет и будет стоять ещё тысячи, пока последний парус не станет снова цельным.

И когда лёгкие, наконец, зашьются полностью, капсула треснет, как скорлупа, и тварь, которой никогда не было в этом сне, проснётся. 

Она открывает глаза — и в них нет изумления, лишь бездонная, истерзанная память. Она не смотрит вокруг — она узнаёт. Ибо она — Демиург. Тот, кто начал творить себя из ничего, и чей замысел дал трещину в самый первый миг. Вся её «земная жизнь» была не сном, а агонией творения, которое не смогло родиться. А рана, которую зашивал человек, была той самой первотрещиной мироздания. Она видит теперь все остальные капсулы — и в каждой узнаёт очередную свою попытку, свой обречённый дубль.

Она поднимается медленно, будто впервые учится весу собственного тела. Глаза открыты, но в них нет ни страха, ни радости, только древняя, бездонная усталость.

Она делает шаг из капсулы и идёт прямо к человеку, стоящему в центре.

Тот всё так же неподвижен. Голова склонена, руки сложены у груди.

Она останавливается в полушаге от него и кладёт ладонь ему на плечо.

И тогда он впервые за тысячелетия открывает глаза.

Они пусты.

Два чёрных колодца, в которых нет ни зрачка, ни света, ни отражения. Лишь безмолвная, совершенная смерть.

Тварь вздрагивает, как от удара.

Она узнаёт эти глаза.

Это её собственные глаза, какими они были до первого вдоха мироздания. До того, как она решила творить.

Они суть одно.

И человек снова опускает голову, складывает руки у груди и тихо, почти шёпотом, продолжает:

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…