Нейрошлак 1

Автобус плюнул меня на перекрёстке, фыркнул выхлопом и пополз дальше на север, скрипя, как старый матрас. Лето в городе держалось за глотку — липкий жар, запах асфальта, дешёвых духов и подгоревшего мяса с тележек. Ничего нового. Нью-Йорк.

Я постоял секунду, пока уши отвыкали от рева мотора. Квартал смотрел на меня обратно — тот же облезлый кирпич, та же вонючая помойка у подъезда, те же надписи на стенах, только поверх старых добавили новые. Где‑то орали дети, где‑то хрипел радио с диско, через дом соседская колонка выдавала уже панк, и оно странно перемешивалось.

Семь месяцев прошло, а будто неделю на заработках мотался. Мир вообще не заметил, что меня не было. Тоже ответ.

До моего бывшего дома было два квартала. Ноги сами повели туда — привычка. Даже когда знаешь, что там уже ничего твоего нет, тело всё равно помнит маршрут, как будто шкаф с вещами ждёт, а старик бухтит на кухне. Старика, конечно, уже тоже нет. И шкафа. А вот запахи — те же.

У подъезда курили двое пацанов, которых я смутно помнил ещё мелкими, сопливыми. Сейчас — кроссовки поновее, кепки пониже, выражения на мордах те же. Один глянул на меня, и в глазах мелькнуло это знакомое «ты кто такой?». Не узнал. Я и не ждал.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Подъезд — уже не мой. Чужие замки, чужие голоса за дверями. Если задержусь, начну злиться. Злиться сейчас — себе дороже.

На углу — тот же магазинчик с потрёпанной вывеской. Стекло в микротрещинах, на двери звонок, который гремит, как тюремная кормушка. Я толкаю дверцу, звонок истошно орёт, внутри сразу пахнет колбасой, старым маслом и апельсиновым порошковым соком.

— Эй, Джонни? — продавец, седой латинос за прилавком, прищуривается. — Ты, что ли?

Имя помнит, лицо — не совсем. Нормально. За семь месяцев люди меняются, особенно если эти месяцы — не курорт.

— Сосиску и апельсиновый, — говорю. Не объясняясь.

Сосиска тут как была, так и осталась: слишком бледная, слишком жирная, булка резиновая. Апельсиновый — из тех, что видели апельсин только на этикетке. Зато дёшево. Он заворачивает сосиску в бумагу, шлёпает на прилавок пластиковый стакан с мутной оранжевой жидкостью.

Расплачиваюсь. У меня немного денег — выдача на выходе плюс то, что скопилось чудом. В голове крутится: «надо считать, надо тянуть». Но желудок живёт отдельно от головы, и сейчас он победил.

Я выхожу обратно, сажусь на корточки у стены, прижимаюсь спиной к тёплому кирпичу. Город ползёт мимо. Я жую эту жалкую сосиску, запиваю сладкой химией и пытаюсь понять, что, чёрт возьми, дальше.

Варианты есть. Те ребята в камере говорили про один чоп-шоп в Бруклине — «заходи, парень, руки у тебя вроде из правильного места». Вроде и верно. Я с железом всегда ладил лучше, чем с людьми. Моторы — они честные. Если что‑то не так — они ревут, глохнут или взрываются. Люди — улыбаются, кивают, а потом ты просыпаешься на койке с решёткой.

Чоп-шоп — это, конечно, работа. И билет обратно на остров, если повезёт, или уже апстейт, если совсем «счастье» улыбнётся. Второй заход мне не улыбается. Первый, если честно, тоже.

Учёба — до свидания. Меня оттуда выкинули ещё до суда. Денег — кот наплакал. Вещей — пакет с двумя футболками и джинсами, которые сейчас жмут, потому что за семь месяцев я в основном ел углеводы и качал нервы. Родственников — ноль. Отличный старт для двадцатилетнего. Прямо рекламный буклет: «Начни жизнь с чистого листа — без всего».

Остаётся вариант «кто пустит на диван». Я мысленно пробегаю список. Пара парней — «может быть», если у них сейчас нет проблем с наркоторговцами или соседями. Пара девчонок — тоже «может быть», если у них новые парни не будут особо ревновать.

Жан мелькает в голове сама собой. Моя… «официальная» девушка. Две недели до ареста — даже смешно вспоминать. Колледж, туалет, смех, её духи, которые перебивают запах хлорки. До сих пор не уверен, что это было по-настоящему, а не странная серия снов после слишком жирной пиццы. И я вообще не уверен, что она когда-нибудь захочет видеть меня снова. Девочки из хороших семей не вешают на шею бывших сидельцев, даже полуфабрикатных.

Где‑то вдалеке рычит сирена, но быстро смолкает. Зато прямо перед магазином, чуть в стороне, плавно притормаживает полицейская машина. Патрулька. Синий с белым, мигалка дремлет.

Я автоматически напрягаюсь, пальцы сжимаются вокруг стакана так, что тонкий пластик чуть не трещит. Одна дверь хлопает, из машины вываливается здоровяк в форме, живот чуть нависает над ремнём. Он лениво заходит в магазин. Второй остаётся в машине, развалившись, жует жвачку и смотрит по сторонам — не особенно внимательно, но мне хватает.

Дурак, говорю я себе. Ты уже не на острове, тут нет обхода с фонарём по коридору и переклички. Ты сейчас просто тип на тротуаре с сосиской. Они каждый день таких видят по сотне.

Семь месяцев на Райкерсе — это даже не стаж. Там, где я сидел, половина народу рассказывала про апстейт так, как старики рассказывают про войну. А я — что? Попал на остров из-за какого‑то грёбаного килл-свитча и сел на полгода с хвостиком. Звать себя «экс-зеком» — это, наверное, оскорбление для тех, кто реально прошёл мясорубку. Я ещё даже не знаю, как там правильно по понятиям.

Только от того, что я это понимаю, пот проще не перестаёт выступать на спине. Копы рядом — всё равно неприятно.

Но уходить сейчас — ещё тупее. Здесь людно, здесь шанс, что кто‑то знакомый пройдёт. Тогда мне не придётся бегать по району в поисках и тратить монетки на телефон-автомат. Чем меньше лишних движений — тем лучше.

Я допиваю сок, складываю пустой стакан, сворачиваю его в лепёшку. Мимо проходит пара девчонок в обтягивающих джинсах, одна из них бросает на меня быстрый взгляд — скользящий, оценивающий. Я делаю вид, что не замечаю. Не сейчас.

— Эй, Джон Доу, что ли? — окликает чей‑то голос.

У меня дергается сердце. На секунду думаю, что это коп из машины, потом до меня доходит, что копы не будут звать меня по имени с таким знакомым акцентом. Я поднимаю голову.

По улице, потрескивая цепью и жалобно звякая багажником, катит старый велосипед. Рама ржавая, руль в изоленте, заднее крыло держится на честном слове. На велике — она. Рокси.

У меня внутри что‑то переворачивается, как двигатель, который долго стоял без масла, а потом его вдруг завели. Она почти не изменилась. Та же тёмная кожа, загорелая ещё сильнее под этим солнцем. Тот же прищур, как будто она всегда подозревает всех в чём‑то, но ей от этого только веселее. Волосы собраны в хвост, на лбу — новая тонкая белёсая царапина, едва заметный шрам. Смотрится на ней естественно, как новая заплатка на старой куртке.

— Эй! — я машу рукой. — Рокси!

Она тормозит, ржавый тормоз скрипит, как дверь в душевой на острове. Разворачивает велик и подруливает ко мне, спрыгивает на асфальт. Ближе — ещё привычнее. Пахнет потом, мылом из ближайшего «дискаунта» и сигаретами.

— Ты охуел, что ли? — говорит она вместо «привет» и, прежде чем я успеваю что‑то сказать, хватает меня за ворот футболки, тянет к себе и чмокает в губы. Быстро, без соплей. Как пиво из горла — раз и всё. — Где тебя, блядь, носило столько?

Я ухмыляюсь. Губы помнят её вкус. Тело помнит вообще всё: как мы детьми дрались в пыли, как подростками целовались в подъезде, как уже постарше спали, когда было скучно и никто не мешал. При этом — без всей этой «ты мой парень/ты моя девушка» херни. Друзья. Друзья, которые иногда снимают стресс вместе.

— Новый опыт набирал, — говорю. — Меня, э… подобрали, обработали, осудили. Райкерс. Помнишь такой курорт?

— Ебать, — она присвистывает, глаза расширяются. — Серьёзно?

— Ага. Вся контора долго ржала с моего имени. Каждый раз, как только кто‑то новый бумажку брал, начиналось: «Это что, блядь, правда?». Я уже думал, что они меня назад отпустят, просто чтобы больше не заполнять формы.

— Тебя за что вообще? — Она упирается бедром в раму, скрещивает руки. — Я тут слышала, что кто‑то умный пытался тачку угнать и обосрался по‑крупному. Это, случайно, не ты?

— Чёртов «Чеви», — вздыхаю. — Я весь вечер потратил, чтобы обойти сигналку, обойти замок, аккуратно подцепить провода. Нашёл человека, который согласился купить. Всё как по книжке. И вот завожу… и бац. Двигло дохнет, как только скорость начинает набираться. Оказалось, хозяин был гордый, блядь, инженер. Понаставил тумблеров и кнопочек: тут щёлкни, там выключи, здесь подержи восемь секунд… Если не в правильной последовательности — машина встаёт колом.

Я бы и дальше рассказывал, но тут из магазина выходит тот самый коп с пузом, с бумажным пакетом в руках. Он застывает на секунду, слышит последние слова, ухмыляется.

— Подождите-ка, — говорит он по-английски, но я в голове уже автоматически перевожу. — Это не ты тот придурок, у которого «Чеви» заглох прямо на перекрёстке? Ночью. Перед двумя патрульными машинами сразу.

Я узнаю голос. Внутри всё холодеет. Значит, байка дошла и до них.

— Пиздец везучий, малыш, — продолжает он, уже открыто смеясь. — Мы по радио слышали. Все угорали: как надо не любить свободу, чтобы так подставиться.

Рокси разворачивается к нему, глаза прищурены, подбородок вперёд.

— Иди нахуй, офицер, — сладко говорит она. — Пойдёте потом друзьям рассказывать, как с подростков прикалывались.

Коп только шире ухмыляется, поднимает руку, будто сдаётся.

— Свободная страна, детки. Только не забывайте, что я всё слышу, — кивает и грузно топает к машине. Напарник в салоне ржёт, хлопает по рулю.

Я, не вставая, показываю им средний палец, возле бедра, чтобы было не так заметно. Хотя кого я обманываю — они всё прекрасно видят. Просто им похуй. Мелкий кретин с неудачным угоном — не их главная проблема в этом районе.

— Лаки идиот, — бормочет себе под нос коп, захлопывая дверь.

Машина трогается и уезжает. Становится легче дышать.

— Ну ты и мудак, Джон Доу, — Рокси качает головой, но в глазах больше веселья, чем осуждения. — Вместо того чтобы со мной посоветоваться. Я бы тебе всё рассказала: кто где живёт, у кого какие заморочки, кто ставит тумблеры, а кто просто ключ под ковриком оставляет.

— Спасибо, что сейчас это говоришь, — я морщусь. — В следующий раз буду брать с собой консультанта.

— В следующий раз ты сначала ко мне придёшь, а потом уже будешь мутить, — отвечает она. — Чтоб я знала, где потом тебя выкупать.

Она присаживается рядом, опирается спиной о стену, стягивает с руля старую бутылку с водой, делает глоток и тут же закуривает. Я смотрю на дым, на её пальцы, на шрам на щеке.

— Итак… — она выпускает струю дыма в сторону тротуара. — Старик твой откинулся, хату продали. Я слышала, ещё до того как… ну… тебя. Ты теперь где вообще ночуешь?

— Нигде, — пожимаю плечами. — У автобуса был очень мягкий пол, рекомендую. Думал, кого‑нибудь напрячь насчёт дивана. Пока найду себе комнатушку.

— Кого‑нибудь… — Она хмыкает. — Ты ж не самый популярный мальчик в школе, Джон. Друзей у тебя — раз-два и всё во дворе. И половина из них — такие же умники, как ты. Жан, кстати, знала, что ты откинулся?

— Я ещё до автобуса её не видел, — говорю. — Да и вряд ли увижу. Она, наверное, давно вычеркнула меня из списка живых.

— О, с Жан всё весело, — Рокси ухмыляется шире. — Она себе нашла какого‑то приглаженного яппи. Из Манхэттена, кажется. Видели их пару раз — он в костюмчике, она в платьице, оба такие… как в кино. Свалили в район поприличнее. Так что, боюсь, на её диван ты уже не ляжешь. Разве что постелят тебя на полу для контраста.

Странное чувство — вроде смешно, а внутри кольнуло. Две недели — это вообще ни о чём, но одна мысль, что кто‑то другой сейчас с ней в тех самых туалетах, почему‑то неприятна.

— Ладно, — выдыхаю. — Минус один вариант. Значит, пойду по списку вниз.

— Или перестанешь страдать хуйнёй, — говорит Рокси и пихает меня локтем в бок. — У меня в комнате место есть. Маленькое, но ты ж тоже не танк. Будешь спать на диване.

Я смотрю на неё.

— А твой парень? — спрашиваю, стараясь, чтобы это звучало легко. Не получается. Где‑то под рёбрами неприятно жмёт.

— Мой парень… — Она закатывает глаза. — Мой парень — это курсант ВВС, который из академии свалил, как только там перестали гладить по голове. Сейчас живёт у меня, пьёт мою колу, ест мою еду и ноет, как его «не поняли». Я скажу, что к нам заселяется настоящий криминальный элемент, и он сам съебётся. Ты только, когда его увидишь, гавкни на него, как генерал. Для полноты картины.

— Красиво ты его продаёшь, — не удерживаюсь. — Приятно узнать, что я хуже академии и лучше, чем он.

— Не начинай, — она косится на меня. — Мы с тобой не встречались никогда, правильно? Так что ревность прибереги для своих буржуазных Жан. Я просто сравниваю: с одной стороны — болтающийся непонятно где беглец, с другой — парень, которого я знаю всю жизнь, который только что откинулся и, подозреваю, чертовски озабочен. Разница ощутимая.

Она улыбается, уголок рта задорно дёргается.

— Ставлю, ты за мой диван расплатишься очень щедро, — добавляет она. — Всей накопленной за семь месяцев энергией.

Я фыркаю, отвожу взгляд.

— Да ну тебя, — говорю. — Мне и там хватило экшена. Сначала повезло — попался один из тех, кто не любит, когда к нему лезут. Потом сделал себе заточку из зубной щётки, спал с одним глазом открытым, чтобы, не дай бог, не оказаться чужой «девушкой». Очень… интересный и познавательный опыт. Не то, что я собираюсь повторять.

Она слушает внимательно, на секунду серьёзнеет. На Райкерс шутки у всех примерно одинаковые, но те, кто там не был, часто не понимают, где заканчивается прикол и начинается то, от чего просыпаешься в холодном поту.

— Тем более ты долбоёб, — наконец произносит она, затушив окурок о тротуар. — Вместо того чтобы сначала ко мне прийти, спросить, как правильно делать дела, кто кому что должен, где какая хрень в машине может торчать. Разведка, подготовка, всё дела. А ты — увидел «Чеви», слюной подавился и полез. Мозги надо тренировать, а не только руки.

— Люблю твою поддержку, — бурчу.

Из машины, которая уже почти уехала с перекрёстка, доносится крик:

— Я всё слышу, дети! — тот же коп высовывается в окно, ухмыляется.

— Иди ты уже, — огрызаюсь, поднимая руку и демонстративно показывая ему палец. На этот раз уже не пряча.

Он только машет, тачка исчезает за поворотом.

— Ладно, — говорит Рокси, вставая и выпрямляя велосипед. — Хватит тебе тут яйца на асфальте греть. Лезь.

— Куда? — не сразу врубаюсь.

— На велик, куда ж ещё. До меня кварталов пять. Ты будешь крутить педали, я посижу сзади, подумаю, что с твоими шмотками делать и как моему курсантику объяснить, что он больше не в списке жильцов.

Она откидывает задний багажник — тот самый, ржавый, с треснувшей доской.

Я встаю, слегка потягиваюсь — спина хрустит, как старый ремень ГРМ. Оглядываюсь на магазин, на дом, в котором больше нет моей фамилии на ящике. Всё. С этим местом покончено.

— Ты уверена насчёт парня? — спрашиваю, пока кладу одну ногу на педаль, перекидываюсь через раму и устраиваюсь на узком сиденье, которое явно не рассчитано на мои габариты.

— Сто раз говорила, что выкину, — отзывается она, забираясь сзади и устраиваясь на багажнике, обхватывая меня руками за талию, чтобы не свалиться. Ладони тёплые. — Считай, только что это сделала. Так что можешь считать, что у меня сейчас нет парня. Академик пусть сидит под дверью и слушает, как ты меня трахаешь. Символизм: он не смог летать на самолётиках, а ты зато сможешь работать по земле. Баланс во вселенной и всё такое.

Я фыркаю, начинаю крутить педали. Велосипед скрипит, но, удивительно, едет. Рокси впечатывается лбом мне в спину, ругается, перестраивает хват.

— Осторожнее, генерал, — бурчит она. — Это ж не твой «Чеви», это живая легенда. Ей лет больше, чем тебе.

Мы выруливаем с тротуара на улицу. Асфальт неровный, колёса подпрыгивают на ямах, из подвала кто‑то орёт, из окна кто‑то орёт в ответ. Сверху на верёвке сушится бельё — майки, лифчики, детские шорты. Где‑то впереди шлёпает вода — значит, кто‑то опять открыл гидрант, пацаны устраивают себе бесплатный бассейн.

На углу торговец газетами размахивает связкой «Дэйли Бьюгл» и орёт что‑то про «Человек-паук снова…» Я не вслушиваюсь. Супергерои есть, супергерои дерутся, супергерои летают над Манхэттеном. А у нас тут велосипеды ржавеют и диваны кончаются.

— Надолго я у тебя? — спрашиваю через плечо, увернувшись от какой‑то бутылки, катящейся по дороге.

— Ну… — она задумчиво чешет подбородок у меня за спиной. — Пока не начнём сраться. Обычно на это уходит недели три, может, месяц. Потом ты сваливаешь, потом мы какое‑то время друг друга не видим, потом опять встречаемся и делаем вид, что удивлены. Цикл, понимаешь?

— Прекрасный прогноз, — усмехаюсь. — А если я вдруг найду себе следующую девушку? Ты её тоже ограбишь?

— Смотря, как она будет выглядеть рядом с тобой, — отвечает Рокси. — Если будет слишком довольная жизнью — может быть. Ненавижу самодовольные рожи. Особенно рядом с тобой, придурком.

Мы проезжаем мимо открытой пиццерии. На окне — объявления: «Требуются доставщики. Наличие велосипеда приветствуется». Я чуть дольше задерживаю взгляд.

— Кстати, — говорю. — Видел по дороге пару таких объявлений. Думаю, в доставщики податься. Пицца, китайка, ещё что‑нибудь. Ноги есть, велик… ну, почти есть. До тех пор, пока не найду нормальный чоп-шоп. Такой, знаешь… наполовину легальный. Чтобы совсем в дерьмо не залезать.

— Ага, — она посмеивается. — Наполовину легальный чоп-шоп — это как наполовину невиновный. Но я тебя поняла. В любом случае, — она сжимает мои бока пальцами, чуть щекотно, — есть ещё вариант. Я знаю одного парня. Который знает ещё одного. Ему иногда нужны тачки. Не просто угнанные, а подготовленные. Двойной пол в багажнике, тайники, тихий выхлоп, мотор, который рвёт с места, но не орёт на весь район. Такая вот… инженерия.

От этих слов у меня в голове щёлкает знакомый выключатель. Я почти вижу это: снятая обшивка, новые полки в багажнике, прокладка кабелей, подстройка карбюратора, игра с выпуском, чтобы звук ушёл в землю, а не в окна. Работа. Не просто «угнать и сдать», а сделать что‑то своей головой и руками.

— Интересно, — говорю вслух осторожно. — Может быть. Посмотрим.

Внутри, где‑то в глубине, уже всё решено. Конечно, я скажу себе, что это «только раз». Один проект. Одна машина. Посмотреть, как оно вообще. Деньги нужны, руки чешутся. Как тут устоять?

Велосипед выскакивает на соседнюю улицу. Где‑то там, впереди, моя временная крыша, чужой диван, откуда меня выгонят через месяц или два. Или нет. Мир, в котором почти ничего не меняется, кроме шрамов на лицах и тумблеров в «Чеви».

Я кручу педали быстрее.