Неизбранные

О внеочередном Турнире Трёх Волшебников вещали излишне торжественно: официальные письма называли его восстановлением справедливости, Министерства — международным жестом доверия, газеты — шансом очистить репутацию древнего состязания. Старый Кубок, говорили они, был осквернён вмешательством тёмной магии. Результаты признали недействительными. Историю следовало переписать с чистого листа.

И лишь одной смоляноволосой семикурснице Хогвартса хотелось спросить, кто именно даст Седрику чистый лист?

Кто отменит холод его тела, коснувшегося драпировки гроба? Кто отменит пустое место за столом Хаффлпаффа? Кто отменит то утро, когда она проснулась и несколько секунд не помнила, что он мёртв, а когда глотнула реальности, боль выкачала из комнаты весь воздух?

Увы, такие вопросы не задавали в залах из белого нефрита. В Махотокоро говорили: «новый этап», «восстановление доверия», «межшкольное единство». И никто не вспомнил, что Седрик умер.

Чжоу подняла глаза к Кубку и судорожно вдохнула пропахший улуном воздух. Чанг никогда не преследовала славу и не мечтала стать чемпионкой. Ей вообще казалось странным слово «чемпион» после того, как оно два года стояло рядом с именем Седрика на памятных лентах.

Но когда Макгонагалл объявила, что Хогвартс отправляет делегацию в Махотокоро, Чжоу встала раньше, чем успела подумать. Будь Седрик рядом, он бы, наверное, рассмеялся своим мягким, почти смущённым смехом и сказал, что это ужасно глупая идея. Вот только его больше не было…

Поэтому теперь некому переубедить наивную Чанг, вбившую в свою светлую голову, что если Кубок выберет её, если она пройдёт этот путь и не дрогнет, то что-то внутри наконец-то перестанет быть трусливым. Очень глупо и по-детски.

И всё же она здесь, во дворце из белого нефрита, сжимает в кулаке пергамент со своим именем.

Он стоял с противоположной стороны зала, среди чёрных и меховых мантий Дурмстранга. Липкие взгляды заставляли непроизвольно напрягаться плечи. И, быть может, было бы попроще, смотри люди на него как на человека, а не вывеску. Вот он — великий ловец, гордость Болгарии, тот, кто вернёт Дурмстрангу славу после позорного побега Игоря Каркарова.

Новый директор института — сухой, тонкогубый волшебник с серебряной застёжкой у горла — трясся за своим чемпионом совсем как Каркаров. Виктор совершенно не видел между ними разницы. Те же штампованные подбадривающие слова вполголоса, то же покровительское касание к его плечу. И отвечал Крам ему тем же сухим кивком, не поворачивая головы.

Ловец бесцельно блуждал глазами по залу, пока поверх чужих голов, флагов и плавающих в воздухе бумажных журавлей не встретился взглядом с ней. Они узнали друг друга, но даже не улыбнулись в безмолвном приветствии. Просто поддерживали зрительный контакт, пока между ними не прошёл высокий японский профессор, обрывая связь.

Закат вступил в свои права. Тогда и началась церемония. Нефритовые стены поймали вечерний свет, становясь под ним почти прозрачными, над головами делегаций зажглись тысячи маленьких огоньков — зачарованных светляков. Они кружили под потолком, складываясь то в драконов, то в карпов. В центре зала вспыхнул Кубок.

Началась суета. Топот ног, испуганные перешёптывания, вспыхивающие голубым пламенем пергаменты. Подбадривающее улюлюканье, какая-то японская девочка с короткой стрижкой впала в истерику. И в один миг камнем упала тишина — держа между двух пальцев кусок пергамента, к Кубку шёл Виктор Крам.

Синий огонь осветил его лицо, делая скулы резче, а тени под глазами глубже. Директор Дурмстранга сразу выпрямился, журналисты у стены подняли самопишущие перья — и Виктор бросил пергамент. Огонь взвился, глубокий сапфировый свет хлестнул по залу, отражаясь в нефрите.

Кубок принял имя.

Никто и не заметил, как дёрнулся вверх уголок губ идущего обратно Крама. Шалость удалась.

Чанг не сразу поняла, когда пришёл её черёд. Джинни Уизли, стоявшая рядом, осторожно коснулась локтя, шипя её имя.

Пергамент в руке стал удивительно тяжёлым. Чжоу медленно развернула его, проверяя, правильно ли написала имя. «Чжоу Чанг» — вчера перед сном она трижды переписывала эти несчастные два слова, пока не осталась довольна.

Её шаги по каменному полу звучали слишком гулко — зал снова придушил разговоры. Совсем как с Крамом. Только тогда к Кубку шла звезда, а теперь — тень Диггори.

— Бедная Чжоу, — донеслось из-за спины.

Чжоу протянула руку к горящему перед ней Кубку и совершенно некстати вспомнила, как Седрик однажды пытался завязать галстук одной рукой, потому что второй держал тост, и в итоге едва не поджёг рукав о камин. Глуповатая, незваная улыбка прорвалась на лицо Чанг.

«Ты бы сейчас сказал, что я дура», — подумала она и бросила имя.

После последнего пергамента Кубок закрыли серебряной решёткой. Японский директор произнёс речь о чести, мужестве и доверии между школами. Затем он взмахнул палочкой, и Кубок погас. По залу разлилась восторженная тишина, аж стало слышно, как где-то в дальней галерее звякнула чашка.

Несколько бесконечных минут — и синий огонь вспыхнул снова. Первый листок вылетел из пламени, поднимаясь на струе горячего воздуха. Японский директор поймал его двумя пальцами.

— Махотокоро, — произнёс он. — Хаято Минамото.

Зал взорвался аплодисментами. Юноша из школы-хозяйки побледнел, сотрясаясь под хлопками друзей по своим плечам. Затем он поклонился — сначала директору, потом Кубку, потом всем остальным, словно извиняясь, что выбрали его, а не их.

Огонь взвился во второй раз. Листок вылетел, закружился, едва не упал, но директор Дурмстранга шагнул вперёд и поймал его раньше японского коллеги. На его лице уже было что-то похожее на торжество.

Чжоу посмотрела на неподвижно стоявшего Виктора — болгарин стиснул губы в жёсткую линию. Он нервничал? Серьёзно?

На мгновение в глазах директора мелькнуло очень короткое замешательство. Он перевёл взгляд на Кубок, потом на листок, потом снова на Кубок. У его пальцев, как сухой мотылёк, дрожал тонкий пустой клочок.

— Пустой?.. — прошептал он себе под нос.

Чжоу снова посмотрела на Виктора — расслабленные плечи, ни следа от губ-нитки. Крам улыбался. Он буквально светился от радости.

Не успел директор опомниться, как огонь с новым хлопком выплюнул следующий листок.

— Дурмстранг, — сказал он громче, чем нужно. — Петар Волков.

Толпа зааплодировала. Болгары заревели, словно уже выиграли Турнир Трёх Волшебников. Петар Волков выпрямился, побагровел от счастья и ударил кулаком себя в грудь.

Никто не заметил, как пустой листок выскользнул из руки директора и упал у подножия постамента.

Почти никто — Чжоу заметила. И Виктор заметил, что она заметила. Их взгляды снова встретились, но в этот раз Крам сразу поспешил отвести глаза.

Синий огонь взметнулся в четвёртый раз. Чжоу почувствовала, как сердце ударило в горло.

«Вот сейчас. Сейчас».

Если Кубок выберет её, она встанет и пойдёт. Не споткнётся и не заплачет. Не опозорит Седрика, себя и школу. Она не покажет, что ей страшно, что в глубине, под всеми красивыми словами, она хочет только одного: чтобы этот огонь погас, чтобы её имя не прозвучало, чтобы она не умерла, как он два года назад…

— Хогвартс, — произнёс японский директор, уже развернув вылетевший из пламени листок. — Майкл Корнер.

Мир не остановился и не раскололся. Никто не сказал: «Подождите, здесь ошибка». Делегация от Хогвартса ахнула и взорвалась аплодисментами. Майкл, стоявший на три ряда дальше, расплылся в растерянной улыбке. Кто-то закричал его имя и толкнул вперёд.

Разочарование ударило первым — унизительное, детское разочарование. Кубок не выбрал Чжоу. Не счёл достойной. Она пришла сюда с именем Седрика в груди, с дрожащими руками, с двумя годами боли за плечами — и древняя магия Кубка посмотрела сквозь неё. Майкл Корнер. Не она.

Значит, она не смогла даже этого. Не смогла завершить, доказать. Не смогла стать храброй на глазах у мёртвого мальчика, который уже никогда не узнает, как сильно она старалась.

А следом пришло другое чувство — такое мощное, что у неё подогнулись колени — облегчение. Неприлично огромное и бесстыдное — оно поднялось горячей волной, ударило в рёбра, щекоча изнутри. Чжоу захотелось рассмеяться и закрыть лицо руками. Если бы она могла, она бы сейчас выбежала из зала и дышала, дышала, дышала, пока в груди не заболит.

Чанг не умрёт. Во всяком случае, не сегодня и не из-за Кубка. Не ради чужого представления о мужестве.

Она не была выбрана и была рада этому. Эта радость была такой страшной, что Чжоу возненавидела себя сильнее, чем за все предыдущие два года.

Пир в честь чемпионов начался сразу после церемонии. И, признаться, в Махотокоро умели праздновать. Низкие лакированные столы появились прямо из пола. Как и в Хогвартсе, блюда наполнились самостоятельно. В воздухе поплыла музыка, с потолка спустились бумажные журавли, складывая крылья на плечах чемпионов.

Бледный, но уже широко улыбающийся Майкл Корнер сидел рядом с мадам Трюк, возглавившей делегацию Хогвартса — Дамблдор не рискнул оставлять пост в такое тёмное для Англии время. Петар Волков громко смеялся над чем-то, размахивая чашкой, а Хаято Минамото держался прямее всех — лицо принимающей школы как-никак. Они всё ещё не осознали должной горечи. Начальные часы после выбора всегда принадлежат восторгу. Страх придёт позже — в ночь перед первым испытанием.

— Ты в порядке? — прошептала в ухо Чжоу Джинни.

— Да, — ровно ответила Чанг, отрывая взгляд от Майкла.

— Хочешь выйти? — Уизли, видимо, не поверила.

Чжоу хотела сказать «нет». Хотела остаться, потому что бегство выглядело бы слабостью. Нужно было досидеть до конца. Хлопая и улыбаясь, она должна была быть правильной бывшей девушкой погибшего чемпиона, которая с достоинством пережила то, что её не выбрали.

— Да, мне нужен воздух.

Все «должна» и «нужно» рассыпались за одну секунду.

Она вышла через боковую галерею. Взгляд скользил по нефритовым стенам, по деревянным перегородкам, расписанным журавлями и волнами. Интерьеры Махотокоро были на высоте, полностью отражая культуру страны. Музыка за спиной стала глуше, голоса — мягче. Потом дверь закрылась, и всё исчезло.

Крупная луна висела бледной чашкой молока над садами Махотокоро и освещала каменные дорожки под ногами Чжоу. В пруду под арочным мостиком плавали пятнистые кои, пуская по воде рябь и разгоняя отражения звёзд. Чанг дошла до пустого сада камней и опустилась на край деревянной веранды. Затем она упёрла локти в колени, закрыла лицо ладонями и наконец-то позволила себе задрожать, призывая плач. Она плакала столько раз, что, казалось, организм должен был научиться делать это по приказу. В туалетах Хогвартса, в спальне, на уроках, когда кто-то случайно произносил имя Седрика, в коридоре возле портрета, где он однажды ждал её после тренировки — она всегда ревела. А теперь, когда ей действительно хотелось заплакать, слёзы не желали навещать её.

— Очень глупо, — обиженно буркнула она себе под нос.

— Не очень.

Чжоу резко обернулась. У входа в сад стоял Виктор Крам. Без меховой накидки он казался моложе, чем в зале.

— Простите. Я не хотел пугать, — его английский всё ещё был тяжёлым, с болгарскими углами в звуках.

— Вы не испугали, — возразила Чанг. — Просто я думала, что здесь никого нет.

— Я тоже так думал, — Виктор сделал шаг ближе, но не сел возле неё. Остановился у каменного фонаря. — Можно?

Чжоу кивнула, и он опустился рядом — достаточно близко для разговора и достаточно далеко, чтобы не нарушать личных границ.

— Вы были в Хогвартсе, — она сказала первое, что пришло в голову. Ей показалось, что надо завязать разговор хотя бы из вежливости, раз они уже столкнулись.

— Да, — Виктор посмотрел на неё, едва заметно улыбнувшись. — Я помню.

— Я тоже.

Снова тишина. А затем почти истерический, тихий смешок. До Чанг дошла вся абсурдность момента. «Вы были в Хогвартсе» — блестяще, Чжоу. Очень содержательно.

— Поздравляю. Вас не выбрали.

— И вас, — ответил Виктор, поворачивая голову.

«Поздравляю» — это было настолько неподходящее слово, что Чжоу снова засмеялась, прикрывая рот ладонью, будто пытаясь затолкать смешок обратно.

— Простите, — сказала она, опуская руку. — Это ужасно.

— Нет, бросьте, неправда.

— Да. Это ужасно. Там сейчас все поздравляют чемпионов, а мы сидим здесь и поздравляем друг друга с тем, что нас не выбрали.

— Что нас не выбрали на убой? — спокойно переспросил Виктор.

Чжоу замялась, не находя слов, и отвернулась к пруду. Под водой медленно двигались кои. Одна из рыб — белая, с красным пятном у головы — подплыла к поверхности, раскрыла рот, поймала незримую крошку и ушла обратно вниз.

— Я так рада, что он не выбрал меня, — слова вышли очень тихими. Но Виктор был слишком внимательным, чтобы их потерять. — Я стояла там и ждала. Думала, что если он назовёт моё имя, я встану. Пойду. Сделаю всё правильно. Ради Седрика. Ради… не знаю. Ради какой-то версии себя, которая не плакала два года по углам. А потом он назвал Майкла, — она сглотнула. — И я была разочарована. Правда. Мне показалось, что меня отвергли. Что я недостойна даже этого. А потом… потом мне стало так легко, что я чуть не засмеялась прямо в зале.

Луна лежала на воде тонкой дорожкой. Чжоу смотрела на неё, потому что на Виктора смотреть не могла.

— Я не была готова умирать, — шёпотом призналась она. — И я ненавижу себя за то, как сильно рада этому.

Долгое время Виктор молчал. Чжоу уже успела пожалеть. Конечно, успела. Стыд всегда был быстрее облегчения — он прибежал первым, сел рядом и положил противно-холодную ладонь на её затылок. Чанг невыносимо сильно захотелось встать, извиниться и уйти. Надо было оставаться аккуратной девочкой из Рейвенкло, которая плачет в подходящих местах и молчит в неподходящих. Она бы так и поступила — ушла бы, если бы Крам не заговорил.

— В лабиринте, — он медленно начал подбирать слова, — я не очень помню, что делал. Уже после мне рассказывали, что я напал на Флёр под Империусом. Что это не моя вина, — Виктор произнёс последние слова так, будто совершенно не верил в них. — Все хотели, чтобы я был рад: я ведь жив, виноват другой человек — меня просто использовали. Они говорили: «Ты был сильным. Ты справился». Но я не справился. Я же просто вышел живым… Это не одно и то же, — взгляд Крама прилип к саду камней. Лицо оставалось спокойным, но пальцы впились в колени. — После Турнира я продолжил карьеру в квиддиче, вернулся в школу, дал десяток интервью. Людям это было нужно. Они хотели видеть чемпиона, который не боится и может снова, — он коротко выдохнул. — Все любят символы. Только они не думают, что мне нужно спать и помнить, что тело двигалось против моей воли.

Волшебница не знала, что сказать. В Хогвартсе о Викторе говорили много, но никогда вот так. Он был соперником, знаменитостью, угрюмым болгарином, парнем Гермионы на балу, чемпионом, ловцом. Никто не говорил: юноша, которого заставили поднять палочку против другой девочки.

— Когда директор сказал, что я должен бросить имя, — продолжил Виктор, — я понял, что всё уже решили. За меня. Опять, — он повернул голову к Чжоу и широко улыбнулся. — Тогда я написал имя исчезающими чернилами.

— Что? — она несколько раз моргнула в недоумении.

— Пергамент опустел, когда попал в Кубок. Чернила исчезли спустя несколько секунд.

Чжоу продолжала смотреть, глупо хлопая ресницами. И затем поняла. Кусочки пазла становились на места, как влитые: пустой листок, замешательство директора Дурмстранга, второе имя, Петар Волков, счастливый и красный от гордости.

— Вы… — начала она и не закончила.

— Кубок не выбирал, — кивнул Виктор. — В этот раз я сам решил. Я больше не хочу быть чьей-то игрушкой.

Чанг вдруг вспомнила его перед Кубком — под сотнями взглядов, с пергаментом между пальцами. Представила эту крошечную, невидимую ложь внутри огромной церемонии. Такой маленький жест, что его легко было пропустить. И такой отчаянный.

— Это опасно, — буркнула она.

— Да.

— Если узнают…

— Будет скандал.

— Вас могут исключить. Дурмстранг…

— Дурмстранг переживёт, — в его голосе прозвучало что-то сухое, и Чжоу неожиданно снова рассмеялась. На этот раз смех был тише, легче. Он всё ещё дрожал, но уже не резал горло.

— Простите, — улыбнулась она. — Просто вы сказали это так, будто Дурмстранг — неприятный родственник, который слишком часто приходит в гости.

— Иногда так и есть, — Виктор улыбнулся в ответ. От этой улыбки его лицо стало почти мальчишеским.

Колдунья вытерла уголок глаза. Слеза всё-таки появилась — одна, поздняя и довольно бесполезная. Она не стала её даже стыдиться.

— Вы не чувствуете вину?

— Чувствую, — помедлив, ответил Крам.

— За Петара?

— Немного. Но он хотел. Он написал имя настоящими чернилами. Он мечтал об этом. Может быть, потом пожалеет. Может быть, нет. Это его выбор, — болгарин опустил взгляд на свои руки. — Я чувствую вину, потому что мне легко. Потому что я смотрел, как он радуется, и думал: хорошо, что не я.

Чжоу медленно выдохнула. Вот оно. Он сказал: я тоже. И этого оказалось достаточно, чтобы стыд внутри неё перестал быть таким одиноким.

— Седрик хотел жить, — его имя очень мягко сорвалось с губ Чанг.

— Да.

— Все говорят о нём так, будто он был… — она поморщилась, выискивая правильное слово, — будто он был создан для смерти. Храбрый, благородный, настоящий чемпион. Иногда мне кажется, что люди любят мёртвых, потому что мёртвые уже не могут возразить, — по щеке скатилась слеза. — И Седрик был храбрым. И благородным! Но он ещё списывал у меня даты по истории магии… И однажды полчаса спорил с картиной, потому что она назвала его причёску провинциальной. И он терпеть не мог тыквенный сок, но пил, потому что его младшие товарищи из Хаффлпаффа думали, что он его обожает, и постоянно приносили ему кувшины, — Чжоу, сама того не ожидая, улыбнулась сквозь слёзы. Боль не ушла. Но с ней впервые за долгое время рядом села нежность, а не только вина. — Он хотел жить, — повторила она. — Просто жить. Играть в квиддич, провалить пару экзаменов. Состариться, наверное… Делать глупости…

— Тогда, может быть, вы не предали его, — Виктор смахнул с её подбородка уже вытягивающуюся вниз слезу. — Может быть, вы просто сделали то, чего он больше не может. Вы будете жить дальше.

«Жить дальше».

Это звучало почти оскорбительно просто. Как будто два года горя, слёз, самобичевания, попыток быть достойной и невозможности отпустить могли упереться в такую маленькую фразу — «жить дальше».

Не вместо Седрика. Не за Седрика. Не для того, чтобы доказать, что его смерть имела смысл. Просто потому, что он хотел бы жить сам. И потому, что она тоже хотела.

Волшебница закрыла глаза. Вдалеке снова вспыхнул смех. Наверное, кто-то произнёс тост за чемпионов. Наверное, Майкл сейчас пытался улыбаться так, будто не боится. Наверное, завтра газеты напишут о новом начале, о смелости, о юных героях, о великой чести быть избранным Кубком Огня.

Пусть пишут.

Здесь, в саду, рядом с прудом и камнями, слово «избранный» вдруг поменяло свой смысл.

— Я думала, что если меня не выберут, это будет означать, что я трусиха, — ещё одно честное и плаксивое признание от Чжоу.

— А теперь?

— Теперь я думаю, — она распахнула горящие глаза, — что трусость — это когда за тебя всё время выбирает кто-то другой!

— Хорошая мысль. Надо сказать моему директору.

— Не советую, — фыркнула Чжоу. — Он вас возненавидит.

— Он уже начал.

На этот раз они улыбнулись одновременно. Тишина после этого перестала быть неловкой и пустой. Она больше не требовала, чтобы её срочно заполнили словами. Между ними не было обещаний, признаний, внезапной близости, которая в романах почему-то всегда обязана вырасти из общей боли. Они были чужими друг другу людьми. Но иногда чужой человек понимает то, что знакомым страшно доверить.

— Что вы будете делать? — спросила Чанг.

— Сейчас?

— Потом.

— Играть. Доучиваться, если не исключат, — Виктор пожал плечами. — Может быть, перестану делать то, что требует директор.

— Звучит трудно.

— Да. Но легче, чем второй Турнир, — он снова улыбнулся и мягко качнулся, легонько задевая Чанг своим плечом. — А вы?

Раньше этот вопрос пугал её. Будущее казалось комнатой, куда она не имела права входить без Седрика. Любой план выглядел предательством. Любая радость — ошибкой. Даже мысли о том, что однажды она может проснуться и не вспомнить первым делом Диггори, казались чудовищными.

Но теперь она представила завтрашнее утро. Белый нефрит под солнцем. Чай с жасмином. Джинни, которая сделает вид, что не переживала. Майкла, которому нужно будет пожелать удачи — настоящей, без зависти и без мученической улыбки. Письмо домой. Возможно, прогулку по саду при дневном свете. Маленькие и живые вещи для маленькой и живой Чжоу.

— Не знаю, — честно прошептала она. — Наверное, сначала посплю…

— Это хорошее начало.

— Очень героическое.

— Герои мало спят, — скривился Крам. — Поэтому они плохо думают. По себе сужу.

— Возможно, в этом была главная проблема прошлого Турнира…

— Среди всех других…

Над садом поднялся ветер. Он прошёл через сосны, качнул бумажные фонари у дальней дорожки, принёс запах космей и чего-то сладкого с пиршественных столов. Один из светляков, сбежавших из зала, залетел в сад и закружился над прудом, мигая золотом. На миг он завис между Чжоу и Виктором. Чанг протянула руку, и светляк сел ей на палец.

— Пойдём? — Виктор поднялся первым. Из зала донёсся очередной взрыв аплодисментов.

Чжоу поднялась следом, спугивая светляка, и обернулась на звук из дворца. Обратно совсем не хотелось. Праздник шёл своим чередом и без них. Новые чемпионы принимали поздравления, взрослые улыбались, журналисты писали о смелости. Кубок Огня, наверное, всё ещё стоял в центре зала, сытый чужими именами и чужими ожиданиями. А в саду из белого нефрита два неизбранных человека стояли рядом и совершенно не чувствовали себя проигравшими.

— Пойдём.