Не своей смертью. Памяти Ростислава Журавлева

Той весной мат еще не был отличительным признаком независимых медиа, и, цитируя в одной из первых колонок военного времени переписку с ним, я заменил неприличное слово нейтральным «лицо» — речь шла о лохе из восьмого класса, который неожиданно для всех начал вести себя по-пацански и ударил школьного задиру; так в изложении Ростислава Журавлева в начале марта 2022 года выглядела причина начавшейся войны, а сам он, следуя за наступающими российскими войсками и обнаруживая, что местные им не рады, объяснял мне, что на обывателя плевать — он привыкнет. Наверное, он хотел, чтобы его слова звучали цинично, но цинично не получалось, получалось безумно и жалко, и я отвечал что-то злое, будучи уверенным, что на этом наше общение закончится, но нет, мы дотянули до декабря, и последнее (как оказалось — в жизни), что он мне сообщил, было «Пригожин — Лимонов на максималках». Я ответил «нет», он ответил «да» — ну и все, конец.

Мы бы поссорились, конечно, если бы не трогательная человеческая связь — сто лет назад нас познакомила его мама, и от той встречи осталась фотография, на которой рядом со мной сидит худенький екатеринбургский школьник, а (примета времени и такой классический ХХ век — когда на старых фотографиях первым делом находишь тех, кто умер не своей смертью) позади нас, между прочим, сидит у стойки бара вполоборота Максим Бородин, журналист, которого убьют в 2018 году после того, как он напишет о гибели уральских бойцов «Вагнера» в «том самом» бою у Дейр-аль-Зора. В том же бою погибнет нацбол Кирилл Ананьев, «бункерфюрер» середины нулевых — я застал эпоху «мирных захватов» и «продуктовых акций», видел настоящую НБП и, вероятно, поэтому так и не научился считать нацболами партийцев следующего поколения, трагикомических скорее героев, у которых от золотых времен осталась нулевая полицейская терпимость к ним, но прежнюю абсолютную пассионарность сменил такой неуверенный почти лоялизм — не только по украинскому вопросу, но и, скажем, по отношению к либералам. Символ того поколения — нацбол Миронов, севший в тюрьму за распыленный на концерте Макаревича баллончик с газом, но это хотя бы Москва, там какая-то жизнь, а что такое быть нацболом периода упадка не в Москве, а на Урале?

Особенно потомственным; его мама в конце нулевых была активисткой Левого фронта, и есть фотография того времени, где они оба, мать и сын, позируют у памятника Ленину в пионерских галстуках. Фрики, конечно, но существеннее то, что было время, когда все были на своих местах — фрики в своей вселенной, обыватель в своей, власть в своей. Такая почти общечеловеческая, западная история — одни бьют витрины, другие вставляют, большинство выбирает маршруты объезда. Путинский социальный эксперимент — так почти по-маоистски, даже не опереться на тех, кто готов бить окна, не оседлать их нонконформизм, а присоединиться к ним и бить окна вместе. Активистов лимоновской партии в 2014 году никто не посылал на Украину, в их представлении восток этой страны действительно был той «Другой Россией», про которую писал в свое время Лимонов, а путинское государство только следовало за ними, на ходу приобретая тот облик, который сегодня и позволяет считать его чудовищем.

Воспринимая меня, вероятно, как старшего товарища в журналистике, он хвастался мне своими карьерными успехами, для которых в какой-то момент в его городе сложилась аномально благоприятная конъюнктура — большой и протестно активный город, медный олигарх хотел вырубить сквер и построить на его месте большой храм как памятник себе, город вышел сопротивляться, парк отстояли, а Москва, как всегда бывает, искала заговор и пришла к выводу, что в протестах виновата либеральная пресса; олигарха нагрузили обязанностью организовать большое патриотическое медиа, он выписал из Москвы идеологически правильного Соколова-Митрича с командой, те набрали местных, чтобы были на подхвате, но потом, в какой-то рекордно короткий срок, оказалось, что у москвичей ничего не получается, олигарх с ними расстался, а те, кто должен был быть на подхвате, сами и стали редакцией, и Ростислав в том числе; довольно быстро его, уже ведущего репортера «Октагона», схантит московское РИА — отдел силовых структур, и мы смеялись над тем, что для человека из партии, у которой с силовыми структурами понятно какие отношения, это довольно сильная ирония судьбы, а я был уверен, что его проверят и в конце концов не возьмут, но ключевым словом, видимо, уже было «судьба», не «ирония».

Судьба — когда нонконформист по рождению и воспитанию превращается вдруг, сам, в общем, не меняясь, даже не в лоялиста, а в сотрудника омерзительного ФГУП, человека на зарплате из федерального бюджета, почти чиновника, армейского политработника;

Судьба — когда наследником художника и мыслителя Лимонова оказывается вдруг бандит Пригожин;

Судьба — когда люди, жившие мирно и спокойно, превращаются сначала в лозунг, а потом — в обывателя, на которого плевать;

Судьба — когда амбициозный репортер с Урала встречает смерть в чужой для него запорожской степи, оставляя сиротами двоих своих детей.

Судьба, значит. Фатум, неподвластная человеку сущность, божественный промысел — да? Вообще-то нет. Именно что фатума здесь — ноль, здесь все рукотворное. И война, и ФГУП, и перевернутое с ног на голову общество — не судьба же его перевернула, а конкретные люди, конкретный человек. Все, что кажется неотвратимым, все, что привело к этой смерти в степи — стечение обстоятельств, которые никак нельзя считать неподвластными человеку, потому что они именно подвластны. Человеку. Одному. Тому, кто все это устроил. Тому, кто начал вести себя так (и тут метафора убитого Ростислава более чем уместна), будто вверенное ему наше Отечество на самом деле — лох из восьмого класса.

Не своей смертью умирают сейчас те, кого заставили жить не своей жизнью. Здесь нет судьбы, здесь одно конкретное персональное безумие, и здесь же ответ про всю эту войну, про смысл ее и про неизбежность. Она и может быть объяснима только в этой вывернутой наизнанку логике, в которой за право вести себя по-пацански платят жизнями и не видят в этом большой беды.

Не видят беды в большой, реальной и остающейся навсегда беде.

Не будучи при жизни знаменитым (для некоторых это даже повод считать, что никаким военкором он на самом деле не был; был, просто ролики и фото на ресурсах информагентства были преимущественно анонимными, но он радовался и хвастался, когда что-нибудь из снятого им вирусилось в соцсетях; была фотография разрушенного дома, перед которым бюстик Сталина и «знамя победы» на высоком флагштоке — это он присылал из донецкого села Ольгинского), теперь он по всем признакам должен пополнить государственный пантеон и присоединиться к Владлену Татарскому и Дарье Дугиной; наградят посмертно, на Зубовском повесят мемориальную доску, устроят премию для военкоров его имени. Привычное уже упражнение, государственный стандарт, политика памяти, и понятно, что надо как-то отделить скорбящих по работе от тех, которые действительно скорбят — граница, наверное, проходит по обезличенному «погиб», а правильнее будет — «убили».

Ну и пусть останется вопрос — а кто убил его? Украинцы, что ли?

Этот текст опубликован в платном телеграм-канале «Кашин Плюс». Если он попал к вам через третьи руки, есть смысл подумать о том, чтобы подписаться — труд автора стоит денег. Ссылка для подписки: https://t.me/+vFCmz__LK6UwMzg0 Спасибо!

Сам же «Кашин Плюс» на этой грустной ноте уходит в отпуск и планирует вернуться 31 июля. Спасибо всем подписчикам, всегда ждем новых, давайте держаться друг друга!