Не существуй на меня!

(Предыдущий пост – по ссылке внизу текста)

Бриттон обращается к этапу в развитии ребенка, когда тот вынужден учиться находиться как в эксклюзивных отношениях с матерью/отцом, так и являться исключенным из их отношений как отдельной пары. Это вызывает сильные переживания, и если ему помогают с ними справиться, то в последствии у ребенка формируются объектные отношения нового типа – где он является наблюдателем, а не участником.

Это один из факторов его будущей способности наблюдать за своим опытом, смотреть на себя со стороны во взаимодействиях с другими людьми, дотягиваться до чужой точки зрения, сохраняя при этом свою собственную.

Другими словами, это тропинка для способности разотождествляться, выходить из слияния с чем-то; способности достигать того, что психоаналитики называют «третьей позицией». 

Слово «третья» происходит из метафоры детско-родительских отношений – когда в диадных отношениях с первичным объектом появляется кто-то ещё. Чаще всего пишут про то, как в паре мать-ребенок присутствует отцовская фигура, но это может быть работа, друзья, внутренний мир – что угодно, что разъединяет пару.

Если связь с матерью не ощущается как надежная и мать не справляется с переработкой тяжелых переживаний ребенка во время неизбежных разрывов, то становится невозможным впустить в отношения кого-то ещё. На этом фоне достижение «третьей позиции» становится маловероятным.

Бриттон пишет о клиентах, для которых труднопереносимо, чтобы терапевт мог общаться внутри себя с самим собой о них. Внутренние размышления, обращение к воображаемым коллегам, к самой психоаналитической теории – всё это переживается как угрожающий союз с третьей фигурой, способный разрушить драгоценные отношения с первичным объектом (терапевтом). «Субъективное» эмпатическое понимание – вот всё, что требуется. Если терапевт попытается привнести «объективный» взгляд со стороны, он может разрушить эту связь.

В контрпереносе специалист переживает отсутствие какого-нибудь пятачка, на который можно было встать и посмотреть на отношения со стороны; как будто невозможны никакие уходы в бок, мы должны двигаться по одной линии и встречаться в одной точке. 

Если на горизонте возникнет отдельная психическая реальность терапевта, то она словно сможет разрушить клиентскую. И тогда тот может либо взорваться, либо мазохстически подчиниться (порой это происходит незаметно), создавая ещё одну фальшивую самость. С другой стороны, терапевт может чувствовать, что если он примет психическую реальность клиента, то ничего не останется от его собственной. Это тяжелая и потенциально тупиковая ситуация. 

Говоря о выходе из тупика, Бриттон не оригинален – разными словами про это пишут все. Важно бороться за создание такого пространство, которое смогло бы вместить в себя обе версии реальности, выдерживать инаковость, не разрушая связь. Как это делать (и сколько лет иногда на это может уйти) – всегда уникальная история. Эти многочисленные истории содержатся в описании клинических кейсов кляйнианцев, реляционщиков и многих других.

Так или иначе, самым тяжелым здесь кажется попытка интеграции субъективного (от первого лица) и объективного (со стороны) способов мышления об опыте клиента. 

У всех нас есть такие зоны опыта, где взгляд со стороны кажется убийственным. Это происходит потому, что именно здесь, в этой версии меня, происходил разрыв связи со значимым другим в моём детстве – и я летел в пропасть потери и одиночества (а если это происходило на заре жизни, то ещё хуже – летел в пропасть несуществования).

Бриттон пишет о клиентах, которые почти целиком состоят из опыта таких падений.

Если терапевт вводит в отношения с ними третий взгляд на их обнаженный субъективный опыт – это тут же приводит к переживанию разрыва связи. В этот момент терапевт роняет младенца, обращаясь к собственному, независимому, разуму. Внутри он устанавливает связь с третьим объектом – будь то человек или теоретическая абстракция. В этот момент их первичные отношения с клиентом перестают существовать. Есть только два варианта: либо ты со мной, либо ты с кем-то третьим. Я не хранюсь в твоём разуме, когда ты не со мной.

Наши отношения не существуют, когда ты обращаешься куда-то ещё.

По Бриттону эти клиенты находятся в состоянии «гипер-субъективности» (он также использует известный термин Розенфельда «тонкокожий»). Они не выносят «объективного» взгляда третьего объекта, для этого им необходимо устранить любое различие между версией терапевта, как они её себе представляют, и личностью терапевта.

Но есть и «гипер-объективные» («толстокожие») клиенты, которые идентифицируются с третьим объектом (подчиняются его версии реальности), отказываясь от своей собственной субъективности. (Про этих клиентов очень много пишет Шелдон Бах, смотрите в том числе предыдущий пост). В отношениях с терапевтом они ищут разумный союз, рациональное понимание, основанное на отрицании субъективно переживаемых терапевтических отношений и чувств, которые в них возникают (прежде всего элементов зависимости). 

Важно отметить, что это не просто застывшие структуры характера, а режимы переживания и мышления. В норме мы плавно переключаемся между ними, но есть такие истории, где клиенты застряли в одном из них в радикальном виде.

Бриттон приводит примеры обеих ситуаций. Обозначу их 1 и 2. 

1. Вот первый случай:

«Я супервизировал начальный этап анализа с молодой женщиной, растерянной в своей жизни. Она не была уверена, следует ли ей оставаться в тех отношениях, в которых она была, или нет, и она не знала, как такие вещи вообще можно решить. На своей работе она чувствовала себя угнетенной, потому что думала, что от неё ожидают чего-то, что она считала неразумным, но она не была уверена, правильно ли она чувствует. В доме, который она делила со своим братом и родителями, она думала, что её отец всегда был неправ, но она также думала, что это может быть потому, что она была склонна к спорам, поскольку она не соглашалась со всем, что он говорил. 

Супервизанд жаловался, что на сессиях не может свободно мыслить, а просто следует тому, что она говорит, комментируя это, не добавляя ничего из своих собственных идей. Она быстро отказалась от идеи лечь на кушетку, сказав, что если бы она была на кушетке, а аналитик говорил, это было бы похоже на то, как говорит Бог; а когда она сидит, то это не так страшно. Аналитик терпеливо и чутко работал с этой ситуацией, выражая, как мог, то, что, по его мнению, было её взглядом на ситуацию. Он был вознагражден тем, что время от времени получал ассоциации о её семье, которые давали некоторое представление о прошлом, её внутреннем мире и бессознательных аспектах переноса. Например, он истолковал это так, что она чувствовала, что должна подробно объяснять и оправдывать ему всё, что она делала или говорила. Согласившись с этим, она спонтанно сказала:

‘Моей матери на самом деле не существует; она существует только для того, чтобы присматривать за моим отцом. Мой отец делает мне предложения, и если я не соглашаюсь с ними, он говорит, что я холодная. Была эта странная история с моей подписью. Он хотел, чтобы у меня была подпись такой, какой, по его мнению, должна быть подпись, поэтому я училась расписываться так, как этого хотел он’

В то время как аналитик эмпатически работает с пациенткой и подтверждает её субъективный опыт таким образом, который она считает полезным, он обнаруживает, что он похож на её мать, которая на самом деле не существует сама по себе.

Пациентка чувствует себя очень зависимой от этой функции и от аналитика как этой восприимчивой фигуры. Если аналитик утверждает себя и приводит интерпретации, она чувствует себя преследуемой и затем либо подчиняется мазохистическим образом, либо взрывается. Она, так или иначе, устраняет то, что он говорит, или устраняет в этом элементы различия».

2. Вот второй случай:

«Я супервизировал случай, где аналитик переживал свою работу бесплодной, неубедительной и бесполезной. 

Пациентка, незамужняя женщина лет тридцати с небольшим, была профессором математики в одной европейской стране. Ее отношения с аналитиком основывались на логике и эмпирическом наблюдении; идеи были абстрактными, а восприятие объективным; преобладал «здравый смысл».

Эмоциональные трудности были связаны с контрпереносом. Аналитик чувствовал себя изолированным, личностно незначительным, и поскольку он был лишен эмпатического контакта, ему не хватало эмоциональной убежденности в своей работе. 

Я указал аналитику, что все, что он говорил, было преобразовано пациенткой в объективное утверждение о себе. 

Если аналитик пытался намекнуть, что он эмоционально важен для неё как физическое существо, его предложение вежливо отвергалось; если он настаивал, он становился угрозой. 

В итоге отношения между пациенткой и аналитиком были отношениями двух сотрудничающих, объективных наблюдателей за пациентом-субъектом. Материалы сессий могли включать объективные рассказы пациентки о её собственных недавних эмоциональных переживаниях; чего не хватало, так это субъективного голоса пациента, выражающего текущее чувство или импульс. 

Частный, субъективный опыт аналитика был связан с деперсонализацией, и интересно, что пациентка периодически страдала от деперсонализации как симптома вне сессий.

Межличностные отношения действительно существовали для этой женщины в чувственном режиме в форме бессловесных, преимущественно тактильных обменов с обоими полами, и она наслаждалась гетеросексуальными отношениями. 

С самого начала анализа она параллельно сопровождала анализ различными видами физиотерапии: йогой, массажем, остеопатией, специальными занятиями по движению, все из которых были для неё важны, но взаимозаменяемы. Лицо, предоставляющее их, должно было быть анонимным и относительно молчаливым».

___________

То есть в одном случае мы видим защитно организованную фантазию о полностью эмпатическом, пассивно понимающем объекте и другом, агрессивном, который угрожает разрушить эту связь и стремится навязать смысл, не считаясь с субъективностью ребенка. Пока это расщепление сохраняется, субъективность (first person perspective) и объективность (third person perspective) ощущаются как несовместимые друг с другом.

В другом случае поддерживается безопасная связь с объектом, который является носителем объективного знания, при этом любой ценой избегаются эмоционально насыщенные, субъективно значимые отношения.

Ссылка на предыдущий пост:

https://telegra.ph/O-subektivnom-i-obektivnom-samosoznanii-07-05