Не спасайте нас.

Болезнь протянула свои ветхие, чумные руки на рассвете.

В октябре 1347 года в Марсель пришли генуэзские корабли. Порт был полон весёлых выкриков, люди разгружали товар. Пахло морской солью, пеной, специями, смолой, свежевыловленной рыбой и мокрыми канатами, и запах этот олицетворял Марсель. Он всегда любил такие утра: когда море, словно старый друг, приносило ему десятки новых историй. Каждое судно говорило на своём языке. Одни приходили с восточными тканями, другие – с вином, третьи – с новостями, от которых кружилась голова сильнее любого крепкого напитка.

Однако обычно привыкший к чужакам город вдруг насторожился.

Подросток прошёл прямо к кораблю и осмотрел бледного моряка.

— Эй, дружище, как ты? Тебя укачало? — Марсель свёл брови к переносице.

Мужчина не ответил, а лишь медленно поднял глаза.

Они были мутными, будто всё море разом расплескалось в его зрачках. На висках выступил липкий пот, а дыхание вырывалось короткими хрипами. Моряк попытался что-то сказать, но вместо слов лишь закашлялся. На ладони остались тёмные капли крови.

Рон замер.

Такое бывало часто – люди завозили по морю лихорадку. Однако Рон слишком часто работал и общался с моряками и капитанами, чтобы не отличить симптомы. Он видел малярию, брюшной тиф, видел цингу, видел десятки болезней, рождавшихся в дальних странах. Но эта...

Эта пахла иначе: не потом или кровью. Она пахла животным страхом.

Он сделал шаг назад.

В этот момент с палубы вынесли ещё одного человека. Затем второго. Потом третьего. Ни один из этих людей не мог стоять на ногах.

Вокруг постепенно стихали разговоры. Стук ящиков, скрип колёс телег, окрики грузчиков – всё смешалось в один тревожный гул. Даже чайки, вечно спорившие над портом, неожиданно замолчали, лишь кружили высоко над мачтами, будто боялись опуститься.

А потом пришвартовалось ещё два корабля.

Рон рано понял, что на борту – страшная болезнь, с которой город не в силах совладать. Марсель всегда первым встречал всё новое: торговцев, путешественников, послов, паломников... И, к несчастью, бедствия.

Он приказал закрыть склады. Запретил разгружать суда. Собственными дрожащими руками сталкивал сходни обратно в воду...

Но было поздно. Радостные люди уже успели пожать друг другу руки, помогли больным спуститься на берег... И обняли родных после долгого плавания.

Дрожащей рукой тем же вечером Марсель писал письмо. Чернила растеклись по дубовому столу, затекли под лепестки лаванды и превратили рассыпанные прованские травы в вязкую кашицу. В комнате стоял запах розмарина, но даже он больше не перебивал сладковатую вонь крови, доносившуюся из гавани.

Несколько раз Рон начинал писать заново.

«Закройте ворота. Не принимайте корабли. Не впускайте нас.»

Последнюю строчку он выводил особенно долго.

Слово «нас» дрогнуло сильнее остальных. Впервые за всю свою жизнь Марсель просил не спасать его.

Марсель не был частью семьи. Он был соседом, который всегда привозил новости с моря. Обычно хорошие: шёлк, пряности, вино, новые корабли. Иногда дурные: пираты, шторма, войны. Но даже плохие вести всегда означали жизнь.

Теперь же он привёз смерть.

Это случилось не потому, что Марсель ошибся. Он просто не умел жить иначе – без людей, чьи истории так обожал, без приключений, без десятков кораблей с разными, иногда дружескими, иногда вражескими флагами. Но именно эта любовь теперь убивала его.

Тем временем болезнь уже не спрашивала разрешения. Она не штурмовала ворота, не ломилась в окна. Она заходила вместе с хлебом, который приносил сосед с рынка. С кружкой воды, материнским поцелуем, братским объятием или рукопожатием. Она передвигалась быстрее любого гонца.

Глядя на письмо, Париж нахмурился. Он непонимающе посмотрел на короля, касаясь своих впалых от стресса щёк. Пьер почти не ел с начала осады англичанами Кале. Письмо из Марселя показалось Филиппу VI смехотворным и незначительным.

Пьер сидел в дубовом кресле посреди комнаты во дворце. Он теребил в руках впитавшее в себя морскую соль письмо, пока за маленькими окошками моросил осенний дождь, окрашивая Францию в траурные тона. Иконы и гобелены со стен смотрели на мальчишку тревожно: казалось, что вот-вот, и они начнут тянуть к нему руки, гнать прочь из дворца закрывать все порты, но...

– Твой дружок любит преувеличивать, Париж. Английская проказа с запада для нас важнее, чем какая-то с юга, не забывай. У нас много своих дел. А Марсель пусть просто продолжает поставлять нам товар и торговцев. Он даже не часть Франции, чтобы слушать его козни.

Пьер закрыл глаза, и лица сами стали мелькать перед его глазами: сначала темпераментный Марсель, которого он видел последний раз лет тридцать назад, потом неживой взгляд Лондона за два года до начала войны. Мальчик схватился за грудь, тяжело дыша.

К нему подбежал слуга, помогая выпрямиться, чтобы дышать ровнее. Но Пьер уже задыхался: руки лихорадочно сжимали ткань рубахи и накидки одновременно – как успел вцепиться. Тихий тревожный вой распространился по комнате. Король, закатив глаза, вышел. Пьер вжался в стул, и по его красным щекам дорожками побежали слёзы. Из-под ногтей потекла кровь, будто тысячи игл пронзили как пальцы, так и всё тело.

«Сегодня в порт вошли двенадцать кораблей. Они молчат. Даже чайки не садятся на мачты. Мне страшно.»

Это письмо Пьер получил на рассвете спустя три дня. Он никогда не слышал, чтобы такому отважному южному моряку было страшно. Это и настораживало больше всего. Кончики пальцев гладили пожелтевшую бумагу. Голубые глаза потеряли блеск: взгляд с опаской глубоко в них скользили по неровным буквам, потёкшим чернилам.

Пьер схватил перо и стал, дрожа, писать. Он не думал о Марселе, Англии, братьях и сёстрах. Буквы сами вырисовывались на бумаге в хаотичном порядке, плясали, плакали, съезжали. Париж схватился за голову, оттягивая волосы.

Перепачканные чернилами пальцы успели задревенеть. Взгляд обрёл пламя, что так и норовило переброситься на стол, письменные принадлежности, да сжечь к чертям письмо! Пьер писал долго, дрожал, пока в висках пульсировала кровь.

«Я всегда думал, что ты Франции не брат, Марсель. Но ты пытаешься спасти нас. Мне жаль, что...»

Внезапно в покои зашёл Филипп. Пьер, подскочив, скомкал письмо за спиной. Попытка вдохнуть ровно не увенчалась успехом.

– Что ты здесь делаешь? Разве тебе не пора бы спуститься на ужин, Париж? Покажи, что держишь в руках.

Пьер, взвизгнув, бросил бумагу в огонь и выбежал из комнаты. Спустя несколько метров он сбил с ног посла.

– Ох, извините... Пьер Луи де Сенье, здесь письмо из Лиона. Просили передать лично вам.

Пьер, быстро закивав, с дикими глазами вырвал из рук мужчины мятое письмо и убежал.

«Я получал письма две недели. Марсель больше не пишет. Закрой порты. Я не успел.»

На последнем слове при свете свечи засверкали засохшие капли крови, а буквы побежали вниз.

Пьер закрыл глаза.

Тем временем в Марселе стояла пугающая предрассветная тишина. Рон не покидал порт ни под каким предлогом. Он почти перестал спать. Красные глаза слезились от усталости, голос сорвался настолько, что каждый приказ больше походил на кашель. Круглые сутки он разворачивал корабли обратно.

Некоторые капитаны умоляли, некоторые угрожали, некоторые пытались прорваться силой.

Но Марсель стоял на причале, словно последний волнолом.

– Мне плевать, насколько ценен груз в этом корыте! – прохрипел он. – Разверните его обратно в Каффу! Немедленно!

– Ты губишь торговлю!

– Лучше торговлю, чем полмира!

Он сорвался на кашель. Алые капли одна за другой падали на влажные доски причала. Рон быстро вытер рот рукавом, будто никто ничего не заметил.

Но матросы уже молча переглядывались.

Первое спустя месяц письмо Пьер прочитал, сидя у камина в агонии и крови, что стекала по запястьям и детским губам. Он завернулся в овечью шкуру, но в глубине души знал, что не сможет изгнать болезнь жаром. Потому что болен чумой не он – больна Франция.

«Прости. Я не хотел привезти её.»

Пьер прижал письмо к груди. Сильнее самой чумы было только чувство вины человека, который невольно открыл ей дверь.