Не сегодня

Шестнадцать лет - возраст, когда мир распахивается перед тобой во всю ширь: время наивных планов, первой любви, шумных компаний и первых горьких разочарований. Всего этого Мирэй была лишена. Следуя собственной выгоде, родители насильно сосватали её за сына знакомых, - Мишеля, в обмен на предложение, от которого ее отец просто не посмел бы отказаться. Именно в тот момент на её шее железной хваткой сомкнулась рука того, кто со стороны казался вполне приличным и застенчивым парнем.

Он был щуплым, невысоким, невзрачным, всегда неловко теребил ворот рубашки, когда говорил с кем-то. Настолько серым и тихим, что даже собственная семья бросала на него снисходительные взгляды. Встреть она его на улице - вряд ли даже подняла бы глаза. Однако за внешней никчёмностью скрывался настоящий хищник. Для него девушка не была человеком, она была добычей. На четыре года старше её, он мечтал взрастить идеальную жену, что не посмела бы сказать и слова наперекор.

Постоянные физические и психологические истязания сделали своё дело. Она почти не сопротивлялась, когда он забирал её из школы, морил изнуряющими диетами, боясь, что она утратит подростковые черты, а холодными зимами в качестве наказания за неповиновение запирал на балконе в одном белье, пока сам стоял в комнате и, попивая чай, поглядывал на часы.

— Тебе стоит подумать над своим поведением. — сухо бросал он, когда она стучала в стекло, умоляя впустить.

У неё не оставалось ничего, кроме как винить себя, учиться слушаться, чтить его "благородство", ведь он позволял ей ходить в школу, не прикасался к ней, желая сохранить её чистоту до свадьбы, и даже отпускал на редкие встречи с родителями. Осознание пробиралось под кожу ледяными иглами: он был прав. Всем действительно было всё равно. Родители, те, кто должен был оберегать её, неловко отводили глаза, когда она пыталась рассказать о происходящем. Для соседей они были милой парой, для одноклассников она стала той самой "ветреной" девушкой с парнем постарше. Полиция? А чем могла помочь полиция? Там был её отец, который с удовольствием принял новую должность, оплаченную ценой собственной дочери.

Тот вечер ничем не отличался от других. Но внутри неё что-то надломилось. Она готовила ужин: медленно, неумело - стряпня никогда не давалась ей легко. Испещренные мелкими порезами пальцы дрожали над разделочной доской, нож скользил неровно, неуверенно, нарезая морковь толстыми кривыми кружочками. Она старалась сосредоточиться на этом простом действии, не думать о том, что будет, когда он вернётся, но мысли упрямо скатывались в привычную колею.

Когда в коридоре раздались до боли знакомые шаги, Мирэй застыла. Словно всё её тело узнало их раньше, чем разум успел осознать. Через мгновение воздух наполнился приторным запахом его одеколона - сладким, навязчивым, липким. От этого запаха всегда начинало мутить. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу, и казалось, что избавиться от него невозможно. Нож замер в её ладони. Сердце пропустило удар. Потом ударило снова, тяжело, так громко, будто хотело проломить грудную клетку, больно отдавая в висках.

Он прошёл на кухню, даже не потрудившись снять куртку.

— Я же сказал что всё должно быть готово к моему приходу.

— Извини. — голос сорвался прежде, чем она успела договорить. Она судорожно сглотнула, заставляя себя продолжить. — Я стараюсь.. Просто дай мне ещё немного времени.

Он усмехнулся. Коротко, сухо. Словно он смотрел на ребёнка, который снова не справился с самым простым поручением.

— Стараешься? Ты всегда стараешься. И каждый раз оказываешься бесполезной.

Эти слова должны были ранить. Раньше ранили. Теперь же они были привычными.

Мирэй опустила взгляд на доску. Она хотела ответить, хотела сказать уже заученное: "Я могу научиться, я могу лучше, мне просто нужно немного времени", ведь он не терпел, когда она отвечала ему даже с малейшим намеком на холод или безучастность, но не произнесла ни слова. Она знала что он не станет слушать. Пёс подошёл ближе, запах его одеколона стал гуще, навязчивее, заполняя лёгкие.

— Думаешь, я терплю это просто так? Думаешь, буду всю жизнь с тобой нянчиться?

Она молча смотрела на свои пальцы, сжимавшие нож. Костяшки побелели от напряжения. Сейчас он был её единственной опорой.

— Посмотри на меня. — строго приказал он.

Она не подняла головы.

— Я сказал посмотри на меня.

Рывком его холодные пальцы впились ей в плечо, разворачивая к себе. Она оказалась лицом к лицу с ним. С его спокойными глазами. С его скучающим выражением лица. Будто она уже давно перестала быть человеком. Будто перед ним стояла вещь, которая просто плохо выполняла свою функцию. В тот миг, когда его лицо оказалось прямо перед ней, внутри неё что-то надломилось окончательно. Страх никуда не исчез. Он был здесь. Жил в каждой мышце, в каждом вдохе, заставляя колени дрожать. Но рядом с ним родилось что-то ещё. Тёмное. Горячее. Такое огромное, что ему стало тесно внутри.

Ненависть.

Не только к нему. К себе. К собственному молчанию. К тем бесконечным вечерам на ледяном балконе. К родителям, отворачивавшимся, когда она просила о помощи. К соседям, улыбающимся им вслед. К учителям, не замечавшим синяков. К полицейской форме её отца. К каждому человеку, который видел, но предпочитал ничего не замечать.

И вдруг всё стало пугающе ясно. Если она не сделает этого сейчас, другого раза не будет. Он больше никогда не позволит ей оказаться рядом с ножом. Он не убьёт её быстро. Нет. Он будет медленно стирать её. День за днём, год за годом. Пока однажды от Мирэй не останется ничего, кроме послушной оболочки, "идеальной жены". И никто не придёт. Никогда. Никто её не спасёт.

Эта мысль обожгла её ярче, чем его пальцы на плече. И страх.. исчез. Не потому что его стало меньше. Потому что появилось чувство сильнее.

Отчаяние.

Такое огромное, что ей уже нечего было терять. Мирэй не помнила, как её рука дёрнулась вверх. Она не слышала собственного крика, только чувствовала, как горло раздирает отчаянный, звериный вопль, в котором смешались все ночи на ледяном балконе, бессонница, голод, каждый синяк, каждая просьба о помощи, оставшаяся без ответа. Она бросилась на него, целясь не куда-то, а просто в него, в это ненавистное лицо, в эти скучающие глаза, в эту самоуверенную усмешку, которая даже сейчас не дрогнула. Лезвие сверкнуло в полумраке, и она вложила в этот удар всю свою боль, всю свою уничтоженную юность, всё, что он у неё отнял.

На секунду он растерялся. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на удивление, он не ожидал, что его тихая, вымуштрованная добыча способна на такое. Он инстинктивно отшатнулся, прикрываясь рукой, и этого мгновения хватило бы, если бы.. если бы её пальцы не дрогнули в последний миг. Не от страха, нет - от внезапного, парализующего осознания собственной решимости. Она действительно могла его убить. Все это происходило на самом деле. Она была готова на это. И это знание на миг лишило её сил, заставило ее руку дрогнуть.

Этого мига хватило. Он словно знал, что всё так и произойдёт. Его ладонь перехватила её запястье, выкручивая с той ледяной расчётливостью, с которой он делал всё. Руку пронзила острая боль, пальцы разжались сами собой, нож глухо звякнул о кафель, отскочил в сторону. А следом, обессилев, рухнула и она. На колени. Крупно дрожа всем телом, словно внутри неё разом оборвались все пружины, что держали её на ногах. Решимости, что секунду назад могла подарить ей так желанную свободу, и след простыл. Она была так близко. На расстоянии одного удара. Одного-единственного удара. И она её упустила.

Мишель возвышался над ней, скрестив руки на груди, и смотрел сверху вниз с тем же выражением усталого терпения, с которым смотрел всегда. Только теперь в глазах мелькнула тень любопытства. Как у человека, который случайно наступил на хвост безобидной кошке и с изумлением обнаружил, что она умеет шипеть.

Он произнёс спокойно, почти скучающе:

— Встань. Перестань жалеть себя.

Мирэй осталась неподвижной. Капли слёз одна за другой падали на холодный кафель, разбиваясь о него. Она не плакала. Слёзы просто текли сами. Пустой взгляд застыл на месте, где ещё секунду назад лежала её единственная возможность вырваться. Момент был упущен. Больше такого шанса не будет. Он больше никогда не позволит ей забыть сегодняшнюю ошибку.

— Мирэй Эйрикен. Встань.

Его голос неприятно резанул по ушам, невольно выводя девушку из моментного забвения. Она машинально провела ладонью по полу. Пусто. Заметив это, Мишель безмятежно подцепил нож носком ботинка и медленно подтолкнул его обратно. Металл тихо заскользил по кафелю и остановился у самых её колен.

— Надеюсь, в этот раз ты воспользуешься им по назначению. — произнёс он почти ласково. — Не кусай руку, которая кормит тебя, Мирэй.

Он даже улыбнулся. Так улыбаются, поправляя чужую ошибку. Голос парня звучал до невозможности спокойным в такой ситуации. Словно это была какая-то детская игра, словно она только что не замахивалась на него. — А теперь, будь добра, возвращайся к своим обязанностям.

И она подчинилась. Ноги дрожали. Каждый вдох отдавался болью. Внутри не осталось ничего. Ни сил. Ни слёз. Ни надежды. Только одна тихая, упрямая мысль, которую он не смог у неё отнять.

"Не сегодня."