«Не попрощавшись.»

Лучи закатного солнца пробивались сквозь заросли густой травы на заднем дворе интерната. Через них пробирался мальчик лет четырнадцати с котомкой за плечами. Дойдя до высокого деревянного забора из неотёсанный досок он остановился и посмотрел по сторонам. Ограждение тянулось на десятки метров в обе стороны, опоясывая всю территорию интерната. Где-то среди кривых дощечек, сколоченных, на удивление, очень плотно друг к другу, должна быть одна расшатанная, через которую озорники то и дело сбегали с занятий порезвиться в поле. Именно её то и предстояло найти беглецу. Он коснулся пальцами деревянной поверхности и пошел вдоль. Рука все скользила и скользила по доскам и, наконец, одна из них едва заметно отшатнулась в сторону. Парень отодвинул её и выскользнул наружу, прикрыв за собой проход.

Воздух за пределами интерната казался светлее и чище. Мальчик вздохнул полной грудью и уверенно зашагал дальше, сквозь кусты и разросшиеся сорняки. Через некоторое время он вышел на широкую дорогу, что уходила далеко вперёд, между широкими полями. Где-то вдалеке виднелся лес, а ещё дальше, пока незримый, стоял город, куда и направлялся юный путник. Он последний раз обернулся на старое деревянное здание, от которого отдаленно доносились звонкие детские голоса. Его ничто там не держало. Он не чувствовал себя "своим" ни среди названных сестер и брата, ни прочих ребят. Тем не менее сейчас, смотря на здание, что было его домом последние три года, на душе вдруг стало очень тоскливо. На столько, что в горле встал ком, а нижняя губа невольно затряслась. Мальчик сердито топнул ногой, чтобы привести себя в чувства и, круто развернувшись, направился прочь. Он повторял про себя список вещей, которые ему следовало взять, подробный путь от интерната в столицу и от её главных ворот к академии — всё, лишь бы отвлечь себя от гнетущей печали и мыслях о надвигающейся ночи.

Позади раздался крик, едва слышный, но более отчётливый, чем прочие ребяческие голоса, всё ещё доносившиеся до слуха беглеца эхом. Он не предал ему значения, однако почти сразу за ним последовал второй, уже более явный.

— Люм!

Тот продолжал шагать вперёд, не обращая внимания.

— Люм стой!

Каждый новый возглас звучал всё ближе и ближе, а вскоре послышался и торопливый топот. Люм остановился и нехотя развернулся. По дорогое вслед за ним, поднимая за собой клубы дыма нёсся Гнейс — один из детей семьи, которая взяла мальчика на попечение после смерти его родителей три года назад. Они никогда не были близки и почти не виделись даже в стенах интерната. Гнейс прогуливал занятия, а Люм занимался сверхурочно, почти что от заката до рассвета. В основном юноши встречались только во время общих приемов пищи и на исправительных работах, куда Гнейс попадал за прогулы и хулиганство, а Люм за кражу запрещенных к чтению книжек из библиотеки. Быть может им бы и удалось подружиться, но Гнейс был слишком нетерпелив, чтобы научиться разговаривать с немым ильмом. Как, впрочем, и все ребята его возраста. От того Люм не понимал, зачем тот бежит за ним с таким ярым азартом.

Гнейс, меж тем, почти добежал до своего товарища. Его лицо налилось румянцем, он ужасно запыхался и с каждым новым шагом всё тяжелее ударял ногой о землю. Когда между юношами оставалось от силы метров пять, Гнейс до боли нелепо заулыбался и немного сбавил темп:

— Люм! Я уж думал не — договорить он не успел: одна нога зацепилась за другую и он рухнул к ногам Люма, как мешок картошки.

Тот невольно шагнул назад. На лице смешались недоумение и разочарование: уж от кого можно было ожидать подобного, так это от Гнейса. Он вечно ходил в синяках и ссадинах, при том сразу и не скажешь: подрался ли дурак с кем-то, или сам учудил. Гнейс промычал что-то невнятное, но очень болезненное и перевернулся на спину, то-ли хихикая, то-ли плача. Люм не разобрал, что конкретно это было ни до, ни до после того, как увидел лицо парнишки. Он молча протянул ему руку, тот схватился за неё, резво поднялся, но хватку не ослабил.

— Ты ушёл и даже ничего мне не сказал!

Люм сделал несколько быстрых жестов свободной рукой. Гнейс проследил за ними в недоумении.

— Извини, я не понимаю... — С досадой пробормотал Гнейс и даже стыдливо потупил взгляд.

Люм вздохнул и указал ладонью на себя.

— Ты...

Он выдернул вторую руку из объятий Гнейса и скрестил обе перед собой.

— Нет...

Люм изобразил рукой говорящий рот, похлопав большим пальцем по всем остальным.

— Говорил?

Закончил фразу он драматичным взмахом обеими руками.

— Никому..? Ты, нет, говорил... — Повторил тихо Гнейс, — Никому не сказал, что уходишь?

Люм кивнул.

— Даже Акалифе?

И снова кивок.

— Мы же семья! Она будет ужасно за тебя волноваться, тебе стоило...

Люм замотал головой из стороны в сторону и махнул рукой.

— Почему ты так себя ведёшь? Это нечестно! Нечестно вот так уходить даже не попрощавшись, словно мы тебе чужие. — Гнейс выглядел очень расстроенным, а его голос звучал выше и мягче, чем обычно. Люм даже почти задумался над своими выводами и чувствами, но быстро опомнился. Он снова чудаковато замотал рукой в воздухе, шустро перебирая пальцами символы.

«Вам будет лучше без меня. А мне без вас. Так было всегда. Не надо доказывать обратное.»

Гнейс растерянно поджал губы и свёл брови:

— Прости, я снова не понимаю...

Люм махнул рукой и развернулся в прежнем направлении. Но пойти вперёд так и не смог. Он медленно обернулся и взглянул на Гнейса. Люм никогда не видел этого сорванца таким опечаленным, а кроме грустных синих глаз и трясущихся от напряжения губ, жалость вызывала ещё и струйка крови, бежавшая из носа в дополнении с ободранными коленками. Люм тяжело вздохнул, окидывая взглядом своего преследователя и снова махнул рукой, на этот раз подзывая к себе.

Они вместе уселись в траве на обочине дороги. Люм развязал походный мешок и достал из него мягкую ткань желтоватого цвета и какие-то засушенные травы в стеклянном бутылёчке. Пока он всё раскладывал перед собой, Гнейс запрокинул голову наверх, словно пытаясь загнать кровь обратно в ноздри. Люм сердито его одёрнул, всунул в руку бинт, наклонил его голову вниз и жестом наказал держать бинт у носа, а сам принялся за ссадины.

— Я учил твой язык, правда. — Грустно пробормотал он. — Но я обычные то слова так резво не читаю, как ты свои показываешь, вот я и не успеваю ориентироваться.

Люм никак не отреагировал на его слова и лишь продолжил наводить раствор, которым планировал смочить марлю.

— Но я выучусь, обещаю!

Ненадолго наступило неловкое молчание. Люм закончил с приготовлениями и аккуратно приложил обработанную ткань к одной из кровоточащих болячек. Гнейс смотрел на него крайне заинтересовано. Он был на столько заворожён, что даже не обращал внимания на жгучую боль, появляющуюся на очищенной от грязи и крови коже. Действия Люма выглядели с его стороны крайне профессионально и бережно.

— Ну ты прям волшебник. — Прошептал он восхищённо, поглядывая то на руки Люма, то на его волшебный кузовок с травами позади.

Холодная физиономия Люма на несколько мгновений просветлела и уступила место спущенной улыбке, которую Гнейс не увидел, из-за наклона головы. Но ему это было и не нужно, он вполне был доволен обстоятельствами и не взирая на сердитую натуру напарника.

— Ты ведь идёшь в столицу, да? Ходили слухи, что те дядьки из академии положили на тебя глаз.

Люм удивлённо взглянул на Гнейса. Формулировка была крайне сомнительной, была бы возможность — он бы съязвил, но, увы, он мог лишь кивнуть в ответ на вопрошённое.

— А возьми меня с собой! — Гнейс расплылся в улыбке и игриво наклонил голову набок, в попытке заглянуть в лицо спутнику.

Люм встретил его взгляд недоумением и отрицательно покачал головой.

— Ну почему! Я не буду тебя мешать с твоей академией. И вообще! — Он фыркнул и горделиво запрокинул голову. — Я старше, а тебе нужен будет присмотр, мало ли что может случиться с тобой в незнакомом городе.

Люм не сдержался и саркастически хихикнул.

— Эй! Ну хватит! Я не хочу оставаться здесь с девчонками. Может ты и не считаешь меня другом, потому что я не умею говорить на твоём чудном языке, но ты мне всегда нравился, хоть ты и ужасно странный.

Люм замер, а его взгляд смягчился. Через мгновение он спешно отвёл его в сторону и принялся укладывать все свои примочки обратно в котомку.

— Ну так? Что скажешь? Ну точнее не скажешь... — Гнейс так напрягся от сказанного, что аж покраснел, — Покажешь, я имел ввиду покажешь, да.

Люм поднялся с травы и посмотрел на юношу сверху вниз. Конечно же у него не было в мыслях брать с собой кого-то, тем более Гнейса. Он много болтал о вещах, совершенно Люму неинтересных. Но сейчас, по неведомой причине, Гнейс показался ему не таким уж плохим парнем и мысль о том, чтобы покинуть интернат без него стала мучительно грустной. На Люма снова накатили те же эмоции, что при последнем взгляде на интернат, он резко отвернулся и зашагал вперёд по дороге, лишь через пару шагов поднял руку и махнул ею в свою сторону. Гнейс подскочил на месте и кинулся ему в догонку.

— Вот и славно, вот и отлично! — Он приобнял Люма за плечо и на короткое время прижал к себе, — Вдвоем то всяко веселее, а по дороге я тебе столько интересного расскажу - закачаешься!

Люм снова сдержанно улыбнулся, а на душе стало очень тепло, словно солнце взошло после долгой и темной ночи.