Не подписал

Беларусь был тем ещё дьяволом.

Каждую неделю – новый пожар. То подрался, то сорвал встречу, то нахамил кому-то из европейцев так, что Украине потом приходилось извиняться до хрипоты. Он вырывался с собраний, бросал важные переговоры и ехал разгребать очередное дерьмо. А потом ещё час-два выслушивал тонну грязи. Оскорбления лились рекой: «предатель», «европейская подстилка», «трус», «ты даже не страна больше».

В какой-то момент Украина просто перестал на них реагировать. Слушал в пол-уха, кивал и делал своё. Эмоции тратить было уже не на что.

Иногда, когда Беларусь особенно зверел, Украина ловил себя на странной мысли: а как их вообще воспитывал Россия? Как справлялся с этим характером?

Нет.

Только не он.

Эту дверь лучше было не открывать.

Тема России у Беларуси была настоящей слабой стороной. Стоило только задеть и весь этот яд, вся эта злость сразу становились острыми до кровоточия.

Однажды вечером, после очередного скандала, Беларусь сидел на кухне с загипсованной рукой и снова начал:

— Почему ты до сих пор не связался с ним? Ты же можешь. Через кого-то. Через США. Через кого угодно.

Украина даже не поднял глаз от документов.

— Тебе с ним не связаться. Брось это.

— Почему?! — голос сразу сорвался. — Почему он не отвечает?! Что они с ним сделали?! Почему ты ничего не делаешь?!

Украина медленно отложил ручку.

— Это дела России. Мы не имеем права лезть. США тебе по башке даст и мне заодно.

Беларусь резко вскочил, стул с грохотом отодвинулся.

— Мне насрать. Я не такой трус, как ты.

Украина наконец посмотрел на него. Долго. Спокойно. Почти без выражения.

— А я как раз такой, — тихо сказал он. — Поэтому ты до сих пор живой и сидишь на моей кухне, а не где-то в системе, откуда тебя уже никто не вытащит.

Беларусь дышал тяжело. Губы дрожали от злости.

— Он бы не бросил нас, — выдохнул он уже хрипло. — Он бы…

— Он бросил, — перебил Украина ровно. — Давно. И тебя. И меня. Привыкай.

Беларусь стоял посреди кухни и смотрел на него так, будто хотел ударить. Но не ударил. Только резко развернулся и ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Украина ещё минуту сидел неподвижно. Потом снова взялся за документы.

Руки немного тряслись. Он это проигнорировал.

Беларусь пропал на три дня. Не в привычном стиле «ушёл и вернулся злой». Совсем. Телефон выключен. Комната пустая. На столе только коротко разрезанный гипс и записка, написанная размашисто и зло:

«Не ищи. Я сам.»

Украина искал. Через знакомых, через структуры, через тех, кто ещё что-то был должен. На четвёртый день ему позвонили сами.

Голос был американский. Спокойный. Слишком спокойный.

— Ваш младший брат пытался выйти на Российскую Федерацию. Напрямую. Через каналы, которые ему использовать нельзя.

Украина стоял у окна и молчал.

— Он не дошёл, — продолжили на том конце. — Мы его остановили. Сейчас он находится у нас. Целый. Но очень возбуждённый. Требует разговора с вами. И с Россией.

Пауза.

— Мы готовы организовать короткий контакт. Под нашим контролем. Один раз. Если вы гарантируете, что после этого он успокоится и вернётся под вашу ответственность. Без повторных попыток.

Украина закрыл глаза.

— Где он.

— Сейчас пришлём координаты. И, Украина… — голос чуть затвердел. — Если он ещё раз попытается лезть к России в обход нас, опеку пересмотрим. Не в вашу пользу.

Связь оборвалась.

Через два часа Украина сидел в небольшом нейтральном помещении без окон. Напротив стекло. За стеклом Беларусь. Худой, злой, с новыми синяками на скулах (видимо, сопротивлялся). Рядом с ним стоял человек в тёмном костюме.

Беларусь сразу бросился к стеклу, ударил ладонью.

— Где он?! Ты обещал! Ты сказал, что…

Дверь сбоку открылась. Вошёл ещё один американец и коротко кивнул Украине.

— Пять минут. Россия на линии. Только голос. Без изображения. И только при вас.

Украина медленно сел.

В комнате зажёгся динамик. Несколько секунд была тишина, потом раздался знакомый, ровный, слегка усталый голос:

— …слушаю.

Беларусь замер. Глаза расширились.

— Россия? — хрипло выдохнул он. — Это я. Это…

— Я знаю, кто ты, — ответил голос. Без тепла. Без злости. Просто констатация.

Беларусь сглотнул.

— Почему ты… почему ты не…

— Мне нельзя, — перебил Россия спокойно. — И тебе нельзя. Вернись к Украине. И больше не пытайся.

— Но я…

— Всё. Разговор окончен.

Связь оборвали. Резко. Без прощания.

Беларусь ещё секунду стоял, прижавшись лбом к стеклу. Потом медленно осел на пол.

Украина сидел неподвижно. Руки были сжаты так сильно, что костяшки побелели.

Американец у двери тихо сказал:

— Забирайте его. И чтобы больше такого не повторялось.

Украина кивнул. Встал. Подошёл к стеклу и глухо, только для брата, произнёс:

— Вставай. Поехали домой.

Беларусь не ответил. Но когда дверь открыли, он всё-таки поднялся и молча, не глядя ни на кого, пошёл за ним.

В машине было тихо.

Беларусь сидел на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Больше не орал, не матерился, не обвинял. Просто молчал. Плечи были напряжены, пальцы впивались в колени. После того короткого, обрубленного голоса из динамика он словно выключился.

Украина вёл молча. Челюсть была сжата так сильно, что ныли зубы.

Он злился.

Не на Беларуси тот хотя бы пытался. Злился на Россию. По-настоящему, злобно, до дрожи в руках.

Пять минут. Ему дали пять минут. И тот умудрился даже их превратить в холодный, сухой отчёт. «Я знаю, кто ты». «Мне нельзя». «Вернись к Украине». Без единой лишней интонации. Без паузы. Без попытки хотя бы на секунду стать старшим братом, а не голосом из динамика под контролем.

Мудак.

Украина до сих пор слышал этот ровный, почти безразличный тон. И от этого внутри всё сжалось ещё сильнее. Беларуси сидел рядом разбитый, злой, голодный до хоть какого-то человеческого слова, а Россия даже не попытался. Просто закрыл тему. Как закрывают ненужный файл.

На светофоре Украина остановился и несколько секунд смотрел прямо перед собой.

— Он всегда таким был, — тихо сказал он, больше себе, чем брату. — Даже когда мог говорить нормально.

Беларусь не ответил. Только сильнее сжал пальцы.

Украина переключил передачу и добавил ещё тише, уже почти злобно:

— Мог бы хоть минуту не быть мудаком. Хотя бы для тебя.

Светофор сменился. Машина тронулась. Больше они по дороге домой не разговаривали.

После звонка Беларусь почти замолчал. Ходил по квартире тихо, ел то, что ставили, отвечал односложно или не отвечал вовсе. Дверь в его комнату теперь чаще была закрыта. Иногда из-за неё доносился только глухой звук будто он сидел на полу и бил затылком о стену, очень тихо, почти беззвучно.

Украина ловил себя на том, что эта тишина пугает сильнее.

Он оставлял дверь в комнату брата слегка приоткрытой. Готовил нормальную еду вместо того, чтобы снова заказать что-то на ходу. Один раз почти спросил «ты как», но в последний момент прошёл мимо Беларуси всё равно бы ответил ядом или молчанием. Смысла не было.

На работе это быстро заметили.

После третьего срыва с важного совещания за одну неделю к нему подошёл Нидерланды. Коротко, без лишних свидетелей, в пустом коридоре между кабинетами.

— Ты стал чаще пропадать, — сказал он ровно. — И выглядишь хуже. Проблемы с опекой?

Украина даже не стал притворяться особо убедительно.

— Всё под контролем.

Нидерланды чуть прищурился, но кивнул. Не поверил это было видно. Просто не стал давить.

— Если понадобится закрыть тебя на полдня без вопросов скажи. Пока ещё могу.

Украина коротко поблагодарил и ушёл. В лифте впервые за несколько дней позволил себе опереться лбом о холодную стенку.

Вечером того же дня ему пришло короткое сообщение. Без подписи, через защищённый канал, которым пользовались только для «особых» вопросов.

«Ситуация с несовершеннолетним остаётся на контроле.

Рекомендуем сохранять стабильность.

Повторных попыток контакта допускать не следует.»

Украина прочитал дважды. Потом медленно стёр уведомление.

В квартире было тихо. Из комнаты Беларуси не доносилось ни звука.

Он постоял посреди кухни, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время поймал себя на подлой, усталой мысли:

«Может, зря я его забрал».

Сразу стало мерзко от самого себя. Он выключил свет и пошёл спать, так и не проверив, спит ли младший брат.