Не подписал

Украина начал отходить от СССР ещё до того, как тот окончательно умер.

Сначала это было тихо. Он просто стал меньше смотреть в сторону старшего брата. Меньше ждать указаний. Меньше оправдываться. Начал приводить в порядок собственную территорию, собственную голову, собственный язык. Шить себе новое не советское, не чужое. Своё.

Россия в это время почти не существовал для него. Точнее существовал как дыра. Большая, молчаливая, раздражающая дыра на востоке.

Первый серьёзный конфликт случился в 1994. Крым.

Украина приехал тогда злой, с папкой документов и уже готовой речью. Он рассчитывал на разговор. На то, что брат хотя бы выслушает. Вместо этого получил привычное: пустой взгляд, короткие ответы и полное отсутствие интереса.

— Это моя территория, — сказал Украина прямо.

Россия даже не поднял глаз от бумаг, которые ему, судя по всему, дали читать под присмотром.

— Я в курсе.

— Тогда почему ты позволяешь…

— Я ничего не позволяю, — перебил его Россия ровным голосом. — И ничего не запрещаю. Разбирайся сам.

После этого разговора Украина долго стоял в коридоре и сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Халатность. Именно халатность бесила сильнее всего. Не агрессия. Не попытка забрать. А это равнодушное «разбирайся сам», будто Крым был не землёй, а забытой вещью в чужом кармане.

Дальше было только хуже.

Годы шли. Россия не звонил. Не писал. Не приезжал. Когда Украина пытался поднять вопрос Крыма его слушали через третьих лиц или не слушали вовсе. Когда он двигался в сторону Европы Россия молча ставил палки в колёса. Не напрямую. Через намёки, через задержки, через тех, кто всё ещё оглядывался на восток.

Украина злился. Потом уставал. Потом злился снова.

Крым оставался висеть между ними как незакрытый гнойник. Ни войны. Ни мира. Просто гнилое молчание.

До восемнадцатого марта две тысячи четырнадцатого.

В тот день ему просто положили на стол документ.

Короткий. Чёткий. Без лишних слов.

Российская Федерация признаёт Крым территорией Украины.

Подпись стояла не российская.

Через США.

Украина долго смотрел на бумагу. Потом медленно поднял глаза на человека, который это принёс.

— Он сам… — начал он и замолчал.

— Он в курсе, — спокойно ответили ему. — Решение согласовано.

Украина кивнул. Сложил документ. Вышел в коридор.

И только там, когда вокруг никого не осталось, позволил себе опереться спиной о стену и тихо, почти беззвучно выдохнуть:

— Сука.

Не от радости.

И не от облегчения.

А от того, что даже это возвращение собственного пришло к нему не от брата, а через чужие руки.

Сначала была ярость.

Чёрная, густая, почти физическая.

Брат сам смотрел в сторону США. Сам жил под их крылом. Сам позволял им решать, где заканчиваются его границы. И при этом молча, одним своим отсутствием, одним своим холодным равнодушием, будто осуждал Украину за то же самое. За желание уйти. За попытку стать своим.

Как же он его ненавидел в те дни.

Ненавидел за то, что даже ненависти от него нельзя было добиться. Ненавидел за то, что Россия предпочитал смотреть сквозь него, будто Украина уже давно был чужим шумом за стеной.

А потом пришло второе.

Тихое. Почти пугающее.

Осознание.

Он свободен.

Полностью.

От Москвы.

От России.

От Кремля.

Больше не нужно оглядываться. Не нужно ждать звонка, которого всё равно не будет. Не нужно оставлять дверь приоткрытой «на всякий случай». Всё. Конец.

И Украина этим воспользовался.

Зло.

С удовольствием.

Показушно.

Он делал всё громче, чем нужно. Резче, чем требовалось. Двигался к Европе так, чтобы было видно. Чтобы было слышно. Чтобы даже оттуда, из-за океана или из того стеклянного аквариума, в котором теперь содержали брата, это было невозможно не заметить.

«Ну же. Обернись. Хоть раз. Хоть как-то. Ты же не сможешь вечно делать вид, что тебе всё равно».

Он ошибался.

Россия не объявился.

Ни когда Украина подписывал новые соглашения.

Ни когда демонстративно разрывал старые связи.

Ни когда делал вещи, которые ещё десять лет назад вызвали бы немедленный и жёсткий ответ.

Тишина.

Абсолютная.

И чем дольше она тянулась, тем сильнее внутри Украины начинало скрестись что-то другое. Уже не ярость. И даже не триумф.

А странное, противное ощущение, что он наконец получил то, чего так долго хотел и теперь не знает, куда девать эту свободу, если брату действительно всё равно.

Честно говоря, Украина действительно забыл про семью.

По крайней мере, так он себе повторял.

Каждый день.

Каждый раз, когда в голове всплывало что-то лишнее.

Он просто загружал себя сильнее. Народ. Реформы. Переговоры. Бумаги. Снова народ. Работы хватало, чтобы не оставалось времени на призраков.

Россия стал чем-то вроде старого шрама знаешь, что он есть, но уже не трогаешь. Беларусь… Беларусь и вовсе исчез где-то на периферии памяти. Слишком маленький. Слишком тихий. Слишком чужой после всего.

А потом он появился.

Не сам.

Через чужих людей в костюмах и с очень осторожными лицами.

Украину вызвали срочно. Не объясняя деталей по телефону. Когда он вошёл в кабинет, там уже сидели двое один из европейских структур, второй, судя по всему, местный куратор по «чувствительным вопросам».

Папка лежала на столе. Тонкая.

— Мы пытались связаться с Российской Федерацией, — начал один из них без предисловий. — Безрезультатно. До него… не достучаться. В текущих условиях.

Украина молча сел.

— И какое это имеет ко мне отношение?

Мужчина чуть сдвинул папку ближе.

— Ваш младший брат. Беларусь. Он несовершеннолетний. После инцидента его статус стал… нестабильным. Есть основания полагать, что он представляет угрозу. Как минимум себе. Как максимум окружающим.

Украина медленно поднял глаза.

— Какой ещё инцидент.

Ему коротко изложили. Сухо. Без эмоций. Хватало и этого.

Тишина в кабинете стала плотной.

Украина смотрел в одну точку на столе. В голове было странно пусто. Он столько лет повторял себе, что семьи больше нет. Что каждый сам за себя. Что он наконец свободен и никому ничего не должен.

А теперь ему говорили:

«До старшего не дозвониться.

Младший ваш.

Разбирайтесь».

Он медленно выдохнул через нос и тихо, очень спокойно спросил:

— Где он сейчас.

— Под временным наблюдением. Мы можем передать его под вашу ответственность. Если вы… готовы.

Украина закрыл глаза на секунду.

Вот оно.

Свобода.

Во всей красе.

Он открыл глаза и ровно сказал:

— Везите.

Украина остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел.

Честно он не узнал брата. От слова совсем.

На пластиковом стуле сидел незнакомый подросток. Худой, угловатый. Волосы выбеленные до такого состояния, что казались мёртвыми сухие, ломкие, безжизненно торчащие во все стороны. Веснушек не было видно. То ли сошли, то ли тщательно перекрыты тоналкой. На руках наручники. Из разбитой губы тонкой струйкой стекала кровь и капала на серую футболку.

Украина медленно закрыл за собой дверь.

— Какого чёрта ты сделал?

Мальчишка поднял голову. Глаза оказались слишком светлыми и совершенно чужими. На губах появилась кривая, нарочито ленивая ухмылка.

— Аа. Братик.

Он чуть наклонил голову, будто разглядывал что-то забавное и слегка раздражающее.

— Извини, с хохлами не разговариваю. Переходи на русский. Или на белорусский.

Украина стоял неподвижно. В голове на секунду стало абсолютно тихо.

Потом он сделал шаг вперёд.

— что ты сказал?

Беларусь усмехнулся шире, несмотря на кровь.

— Ты что, оглох? Я сказал... с хохлами не разговариваю. Хочешь поговорить говори нормально. А на этом вашем… — он нарочно поморщился, — даже не начинай.

Наручники тихо звякнули, когда он пожал плечами.

Украина молча смотрел на него. На выбеленные мёртвые волосы. На кровь. На это чужое, злое, нарочито вызывающее лицо. И впервые за очень долгое время пожалел, что до России так и не дозвониться.

Украина тяжело выдохнул и закрыл лицо руками. Несколько секунд просто стоял так, пальцы впивались в лоб.

Потом опустил руки.

— Я заберу его.

Человек в костюме сразу кивнул, будто только этого и ждал, и пододвинул тонкую папку.

— Тогда подпишите документы о временной опеке. Здесь, здесь и вот здесь. После этого он переходит под вашу ответственность. Наручники снимем при передаче.

Украина уже тянулся к ручке, когда с пластикового стула раздался резкий, хриплый голос:

— Я с этой европейской подстилкой никуда не поеду!

Беларусь сидел, подавшись вперёд насколько позволяли наручники. Кровь с губы снова потекла, но он даже не моргнул. Глаза горели злобой и чем-то ещё паникой, которую он яростно прятал за оскалом.

— Слышишь?! Не поеду! Забирай свои бумажки и вали обратно к своим. Мне этот хохол нахрен не нужен!

Украина медленно положил ручку обратно на стол. Повернулся к брату.

Молчал.

Беларусь дышал часто, грудь ходила ходуном. Выбеленные мёртвые волосы торчали во все стороны, на скуле уже наливался синяк, которого Украина раньше не заметил.

— Ты закончил? — тихо спросил Украина.

— А то! — огрызнулся тот. — Я серьёзно. Лучше обратно в камеру, чем…

— Молчи.

Слово прозвучало ровно и очень устало. Беларусь на секунду запнулся, но сразу же снова открыл рот.

Украина уже подписывал. Быстро, без размаха, просто ставил подпись там, где указывали. Когда закончил, отодвинул папку и кивнул охране:

— Снимайте.

Наручники щёлкнули. Беларусь сразу растёр запястья, но вставать не спешил. Смотрел снизу вверх с нескрываемой ненавистью.

— Я с тобой не поеду, — повторил он уже тише, но всё так же яростно.

Украина надел куртку.

— Встанешь сам или тебя вынести?

Беларусь сжал зубы. Потом всё-таки поднялся. Ноги чуть дрожали, но он держался прямо, отряхивая несуществующую пыль с штанов.

— Только попробуй меня тронуть.

Украина уже шёл к выходу и даже не обернулся.

— Иди за мной. И заткнись хоть на пять минут.

Беларусь сидел на заднем сиденье, сжавшись у двери, и смотрел в окно. Наручники уже сняли, но он всё равно держал руки так, будто они всё ещё были связаны, на разбитой губе кровь уже подсохла тёмной коркой.

Несколько минут ехали молча. Потом Беларусь криво усмехнулся, глянув на приборную панель.

— Насосал на неё?

Украина даже не обернулся.

— Другие способы заработка тоже есть. Как-нибудь тебя научу.

Снова тишина. Десять минут тянулись медленно. Город сменился трассой. Беларусь барабанил пальцами по колену, потом резко остановился.

Украина заговорил первым. Голос был ровный, но жёсткий.

— Почему я узнаю, что ты где-то шляешься, не слушаешься, и почему ты сломал нос Латвии? Ты же понимаешь, что это очень серьёзное нарушение? Тебе известно, что мне теперь придётся из кожи вон лезть, чтобы он забрал заявление? У тебя куча нарушений.

Беларусь медленно повернул голову.

— Иди нахуй. Ок? Я тебя ни о чём не просил. Эта Прибалтика сама виновата. Нехуй было раскрывать свой язык…

Украина чуть сжал руль.

— Он что-то сказал про Россию?

Мёртвая тишина.

Беларусь застыл. Несколько секунд было слышно только шум шин. Потом он резко выдохнул сквозь зубы и тихо, яростно выплюнул:

— Не смей называть его имя.

Украина молчал.

— Он ушёл из-за тебя, — голос Беларуси дрогнул, но он сразу сделал его жёстче. — Это ты во всём виноват. Ты и твой эгоизм. Не строй из себя святого теперь. Слышишь? Не строй.

Он отвернулся к окну так резко, что снова заделась разбитая губа. Кровь пошла заново. Беларусу было плевать.

Украина смотрел на дорогу. Пальцы на руле побелели.

— Слушай, — начал Украина уже спокойнее, глядя на дорогу. — Сейчас важна твоя безопасность. Я беру тебя под опеку. Добиться этого от Минска мне не составит труда. И…

— Нет! Ни за что!

Беларусь резко выпрямился на заднем сиденье. Голос сорвался в крик.

— Я тебя ненавижу! Я не буду под твоей опекой! Слышишь?! Не буду!

Украина только открыл рот, чтобы ответить, когда сзади раздался резкий щелчок замка.

Дверь распахнулась.

Беларусь сиганул наружу.

Машина шла далеко не на маленькой скорости. Украина инстинктивно ударил по тормозам. Ремень врезался в грудь. Сердце на долю секунды словно остановилось глухо, тяжело, до тошноты.

Скрежет шин. Запах резины. Мир на миг сузился до бокового зеркала, в котором мелькнуло тело, катящееся по обочине.

— БЛЯДЬ!

Украина вывернул руль, остановился почти юзом и выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Бежал обратно по трассе, сердце колотилось так, что отдавало в ушах.

Беларусь уже пытался подняться. На руках и коленях сдирало кожу, выбеленные волосы были в пыли и мелком гравии, разбитая губа снова кровоточила, но он живой. Живой и всё ещё злобный.

— Ты ёбнутый?! — крикнул Украина, падая рядом на колени. — Ты совсем мозги отбил?!

Беларусь закашлялся, сплюнул кровь и грязь и хрипло, с оскалом выдохнул:

— Не… под твоей… опекой…

Украина схватил его за плечо аккуратно, но жёстко и впервые за весь день голос у него дрогнул от чистого ужаса:

— Ещё раз так сделаешь я сам тебя придушу. Встал. Живо.

Беларусь явно сильно ударился.

Пока Украина тащил его обратно к машине, младший ещё пытался вырываться и материться, но на середине пути ноги подкосились, и он вдруг стал слишком тяжёлым. Лицо побледнело под грязью и кровью. На виске быстро наливалась огромная шишка.

— Не спи, — сквозь зубы повторял Украина, запихивая его на заднее сиденье. — Слышишь? Глаза открой. Смотри на меня.

Беларусь что-то злобно пробормотал, но уже слабее.

Украина гнал до ближайшей больницы так, что несколько раз чуть не влетел в отбойник. Руки на руле тряслись. В голове колотилось одно: «Если он сейчас отключится… если что-то серьёзное…»

В приёмном покоя его почти силой отодвинули от каталки. Беларуси сразу сделали снимки. Ушиб головы, рассечение, трещины в запястье, сильный ушиб плеча и бедра. Гипс наложили быстро. Когда Украине наконец разрешили пройти, младший брат уже лежал на кушетке и сверлил потолок злобным взглядом.

Даже с гипсом он умудрялся огрызаться.

— Чё уставился, святой? — хрипло бросил он, едва Украина появился в дверях. — Приехал геройствовать? Или просто проверить, не сдох ли я, чтобы совесть меньше грызла?

Украина молча сел на стул у стены.

— Я сказал медсестрам, чтобы тебя не выписывали без меня.

— О, какой заботливый, — Беларусу даже усмешка удалась, несмотря на разбитое лицо. — А раньше где была твоя забота? Когда я ещё мог нормально ходить? Когда мне было кого терять? Иди нахуй со своей опекой. Я лучше здесь сдохну, чем поеду с тобой.

Медсестра, которая в этот момент зашла проверить капельницу, заметно напряглась. Украина только коротко кивнул ей: мол, всё под контролем.

Когда она вышла, он тихо сказал:

— Можешь говорить всё, что хочешь. Я всё равно тебя заберу.

Беларусь повернул голову и посмотрел на него тяжёлым, мутным от боли взглядом.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он уже почти шёпотом. — Правда ненавижу.

Украина откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Знаю.