Не по уставу. Часть 4

Оставшаяся часть дня пролетела в сумасшедшем, выматывающем ритме. 

После построения на плацу кадетов гоняли по вводным инструктажам, знакомили с распорядком корпуса, заставляли учить первые параграфы внутреннего устава и бесконечно маршировать по коридорам под командный лай сержантов. 

Его ноги, сильные, жилистые, привыкшие к балету, легко справились с этой нагрузкой, а вот в голове стоял гул от сотен голосов и большого количества новой информации. 

Лишь к позднему вечеру, после вечерней поверки и отбоя, казарма наконец погрузилась в затишье.

Свет в коридорах погас, уступив место редким тусклым лампочкам на постах охраны и дежурным горящим зеленым цветом табличкам «Выход» у дверей.

По помещению казармы разносилось разноголосое, гулкое сопение и храп уставших за день парней. На француза, к счастью, никто больше сегодня не обратил внимания.

Жан тихонько лежал на своей койке с открытыми глазами, глядя в темноту. Он ждал. Час тянулся за часом, пока дыхание соседей по казарме не стало ровным и глубоким. Убедившись, что все спят мертвенным сном, Моро бесшумно, стараясь не потревожить пружины кровати, выскользнул из-под одеяла.

Он опустился босыми ногами на пол и бесшумно сунул руку под матрас. Пальцы нащупали холодный пластик кейса. Вытащив его наружу, Жан так же тихо расстегнул замки, извлёк на свет пару мягких пуантов и быстро спрятал их в карманы спортивных штанов.

Выскользнув из казармы в коридор, где царил полумрак, он быстрой тенью проскользнул в сторону дальнего холла у запасного выхода. 

Он приметил это место еще днем: широкое, просторное, почти безлюдное, в отличие от главного холла. Там был мягкий паркетный пол с шахматными квадратами в виде узоров. Он идеально подходил для разминки.

Сердце колотилось где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Адреналин обжигал вены ледяной волной: страх спалиться, быть пойманным дежурным или другими кадетами стоял в воздухе острой взвзрывоопасной смесью. Каждый скрип половицы под собственной ногой отдавался в ушах грохотом падающего снаряда. 

Жан останавливался, замирая в полусогнутом положении, вслушиваясь в любой шорох, в каждый дальний скрип здания, но вроде все было чисто. Он прекрасно понимал: если его сейчас обнаружат с балетными пуантами наперевес — ему пиздец. Насмешкам, травле и рапортам не будет конца. Не говоря уже о его главной фобии — звонке отцу…

Но стоило ему натянуть пуанты на ноги и сделать первый мягкий плие, как страх отступил, уступая место чистой, ослепительной эйфории.

Напряжение этого безумного дня, доставучие наставления отца по дороге в училище, едкие взгляды сослуживцев — всё испарилось. Тело, зажатое в тиски усталости и казарменных правил, вдруг обрело невесомость. Мышцы сами вспомнили идеальный баланс. Он танцевал так, будто в первый и последний раз, элегантно тянул ладони и носочки, воспроизводя в городе уже наученную наизусть мелодию.

Дома перед поступлением не было ни времени, ни возможности нормально порепетировать из-за постоянного контроля отца и суеты с документами. Сейчас же, в этом полутемном кадетском холле, каждый шаг на носочках приносил ему долгожданное, почти физическое облегчение. Он дышал полной грудью, чувствуя себя живым.

Француз закружил в беззвучном вращении, растворяясь в движении, как вдруг...

— ВУФ! ГАВ! ГАВ-ГАВ!

Резкий собачий лай разорвал ночную тишину прямо под окнами холла. Судя по всему, сторожевой пёс училища унюхал кого-то за периметром, либо же учуял из корпуса присутствие Моро за тонкой стеной.

В абсолютной тишине ночи этот звук ударил по ушам и нервам так оглушительно, будто прогремел взрыв. Его глаза резко округлились. Жана прошиб холодный пот. Он потерял равновесие на подкосившихся ногах и с глухим стуком рухнул на пол, инстинктивно вжав голову в плечи и затаив дыхание. 

Сердце билось грето в горле. Ему казалось, что это облава. Что его раскрыли. Что сейчас его растянувшееся на полу тело выхватят ручные фонари охранников. Что дверь раскроется, впустив разъяренного сержанта на пару со скалящейся овчаркой. 

Время будто остановилось. Жану показалось, что у него началась паническая атака, потому что воздух упрямо застрял где-то в трахее — дышать Моро не мог, а глотку, как назло, заткнул ком рвотного позыва. Француза можно было принять за привидение, потому что кожа парня приобрела мертвенно-бледный оттенок. Только быстро вздымающаяся грудь говорила о том, что брюнет ещё жив.

Жан придвинулся к стене вплотную, чувствуя лопатками холодный крашенный бетон.

Когда шаги приблизились, парень закрыл рот рукой, чтобы создать иллюзию безопасности, и зажмурился, словно это могло спасти его. 

Ещё никогда так яро Жан не перечитывал про себя одну единственную молитву,случайно услышанную, на всех известных ему языках.

И о чудо. Высшая сила, неизвестно какая, услышала Жана, и лай стал удаляться, как и шаги.

Когда всё стихло, Моро наконец-то открыл глаза, убрал руку ото рта и начал глубоко дышать, чтобы успокоиться. 

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Сердце стало биться медленнее, лёгкие наконец-то заработали, а рвотный позыв исчез. Паника оставила после себя только капли пота на висках и лёгкое головокружение.  

Заниматься балетом в кадетском корпусе будет сложнее, чем казалось.

От греха подальше, чтобы ещё раз не быть загнанным в угол и не стать объектом травли на ближайшие четыре года, Жан решил капитулировать обратно в казарму.

Тут появилось новое опасение. Если кому-то из сержантов придёт в голову устроить игру в «три скрипа»[1] или просто проверить, чем там занимаются кадеты в ночные часы — мало ли что, придурков хватает везде — и одного не досчитаются, то начнётся кипеш. 

А как известно, ночные похождения тут караются. Если, конечно, не божится, что просто ходил до туалета, но это ещё смотря какой сержант человек, потому что может и глаза на это закрыть, а может и обшманать, проверяя, не ходил ли покурить или потрахаться с девчонкой из соседнего корпуса где-нибудь за казармой или в уже излюбленном старшими курсами туалете.

До комнаты Жан добирался почти ползком. В этот момент он почувствовал себя партизаном, потому что любой скрип половицы заставлял сердце Жана пропускать удары.

На счастье Моро, дежурного около комнаты не оказалось — вероятно, старший ушёл играть в карты в каптёрку вместе с другими сержантами или же удалился куда-то ещё.

Дверь тихо открылась, Жан заглянул внутрь. Все сожители спали, и это дало парню возможность успокоиться окончательно и наконец-то войти.

Пуанты были снова отправлены в кейс и убраны под матрас. 

«Чёрт, это было близко», — подумал Жан, ложась на койку.

Но было что-то не так. Без причины здоровая собака не стала бы лаять. Видимо, кого-то поймали на улице, ведь звук удалился. Может, старшие курсы что-то учудили? Хотя... Наверняка сержанты уже сдружились с ними и закрыли бы на это глаза. Но кто его знает. Утро покажет.

Жан ещё несколько минут пялился в потолок, проводя взглядом линию от одной трещины к другой, после чего уснул.

Утро началось с басса сержанта.

— Подъём! – старший заорал это так громко, что некоторые буквально повскакивали с коек.

Жан едва разлепил глаза, ночные приключения вышли ему боком.

Сержант что-то говорил про быстрые сборы, плац и что их ждёт серьёзный разговор, но голова у француза была чугунная, и Моро даже показалось, что за пару часов он забыл английский. 

Когда дверь хлопнула, оповещая, что сержант ушёл, а другие кадеты стали быстро собираться, Жан решил не выбиваться из общего темпа и тоже присоединился к тем, кто первым же делом побежал умываться. 

Прохладная вода хоть немного сняла остатки сна и взбодрила сознание.

Дальше всё было как в тумане: Моро привёл себя в порядок, пошёл строевым шагом со всеми на плац, потом была зарядка, а затем явился уже старшина. 

И тут все стали по стойке смирно. Потому что нутром почувствовали, что сейчас что-то будет.

Жану показалось, что сейчас его при всех отсчитают за похождения, что окончательно обрушит его репутацию, но потом подошёл ещё сержант, волоча за воротник какого-то кадета.

— Повторюсь ещё раз! – начал старший. – На территории кадетского училища мы не курим!

Повисла небольшая пауза, но этой затяжки хватило, чтобы Моро снова почувствовал землю под ногами.

— Это касается в том числе и старшекурсников! Пока вы на территории училища, можете забыть, что такое сигареты, – старшина повернулся к кадету. – Этот молодой человек, наверное, уже понял, что посреди ночи дымить у забора нельзя, так ведь? 

Жан бросил короткий взгляд на кадета. Бедняга весь побледнел, явно не ожидая, что о его проступке будут объявлять публично. Вид у него был загнанный, но смутно знакомый… Ах да! Это же был тот самый, уже знакомый ему блондин! Эндрю, кажется…

— А особо похотливые могут забыть и про девушек. В прошлом году некоторые уже были застуканы за непристойнистями. Если на территории будет обнаружена «обёртка от шоколадки», то будем проводить профилактическую беседу уже про это,если кого-то не отпустил пубертат. Не дай бог старшие узнают, чем вы там за казармой занимаетесь! К херам собачьим оторвём всех участников авантюры! 

Француз понял, что к чему: вчера Эндрю вышел покурить, его учуяла собачка, и теперь старшина проводит профилактическую беседу.

— Это вам не старшая школа, где за углом можно курнуть! Тем более в форме! Если кто-то думает, что может покурить в туалете, то ошибается. Вы явно не поняли, куда попали. Раз вас не посветили родители, посветим уже мы!

Брюнет даже задремал. Сознание стало отключаться, и до ушей доходили обрывки фраз.

— Поэтому сейчас проведём санитарный осмотр! Если у кого найдутся сигареты или резинки, то пойдёте рапорт! За ручку отведу!

Жан резко проснулся. Ну началось. Из-за проёба одного идут шманать сразу всех. И вот тут мелкая дрожь вернулась, потому что до Моро дошло, что старшина может и додуматься под матрас заглянуть. 

«Merde. Pas ça»[2].

_______________________________________

Сноски:

[1] «Три скрипа» — это армейская «игра» после отбоя, с помощью которой сержанты заставляют всю роту лечь спать в абсолютной тишине. Если кто-то заденет кровать и она скрипнет три раза (или раздастся третий скрип на всю казарму), подается команда «Подъем!», и вся рота бежит строиться на «взлетку», после чего процедура отбоя повторяется заново.

[2] Merde. Pas ça. — Дерьмо. Только не это.