Не перегори, но гори ясно

Дождь за окном барабанил по подоконнику кабинета на четвертом этаже ровно так же монотонно, как Аглая выстукивала пальцем по столу, разбирая завалы студенческих работ. Запах старой бумаги и мокрого асфальта смешивался в душную, знакомую атмосферу вечера, который для нее только начинался.

Дверь скрипнула.

— Снова? — раздался с порога низкий, ровный голос.

Аглая даже не подняла головы. Она узнала его по звуку шагов — неспешных, чуть тяжелых, и по этому вечному саркастическому подтексту, который висел в воздухе, едва он появлялся.

— Если вы о том, что я выполняю свою работу, Анаксагор, то да. Снова, — она поставила пометку на полях, выводя ее с такой силой, что бумага едва не порвалась.

Анакса шагнул внутрь, оставляя на полу мокрые следы от ботинок, снял очки, затуманенные влагой, и принялся методично вытирать их краем темного свитера.

— Я о том, что от того, что вы тут засиживаетесь раз за разом, университет ночью превращается в склеп, а вы — в его самого усердного призрака. Студенты уже шепчутся, что вы здесь ночуете.

— Пусть шепчутся. Мое дело это преподавать, а не опровергать слухи.

Он фыркнул, надел очки и уставился на нее, не отрывая глаз. Она казалась высеченной из мрамора — прямая спина, идеально собранные волосы, строгий взгляд. Вот только у мраморных статуй под глазами не залегали темные, почти фиолетовые тени, и тонкие пальцы, перебирающие листы, не дрожали от усталости.

И его это сводило сума. Почему — он не понимал. Анакса не был человеком, которого легко выводили из равновесия чужие проблемы. Он предпочитал наблюдать, а не участвовать. Но эта женщина со своим фанатичным трудоголизмом будто нажимала на какую-то неведомую ему до сих пор кнопку раздражения.

— Вы доведете себя до изнеможения, — произнес он, пытаясь говорить спокойно, но даже для самого себя его голос прозвучал до странного резко. — Кто тогда будет сводить студентов с ума своими вечными анализами произведений?

Аглая наконец подняла на него глаза. Зелёные, усталые, но все еще полные огня.

— Это мое дело. Не ваше. Или на кафедре философии теперь преподают еще и заботу о психическом здоровье коллег?

— Нет. Просто неприятно видеть, как кто-то добровольно закапывает свой талант в кипах бумаг и бессонных ночей. Это глупо.

Она улыбнулась — холодно, без участия.

— Каждый человек по-своему глуп. Я вот себе представить не могу, как кто-то терпит ваш несносный, по глупому прилипчивый характер.

Он отвел глаза и склонил голову, принимая удар. Знал, что она на самом деле права.

— Туше, мисс. Но моя «глупость» не доведет меня до обморока в аудитории.

Они спорили еще минут десять — о долге, границах личного пространства и настойчивых упрямцах. Их словесные дуэли давно были темой сплетен среди студентов, шупчушихся по коридорам о их ненависти друг к другу.

Но никто не видел, как его взгляд задерживался на ней в библиотеке, когда она, делая глоток холодного кофе из кофейни неподалёку, старалась не уснуть прямо за столом. Никто не замечал, как она искала в коридоре его высокую, угловатую фигуру, готовая к новому спору, который почему-то бодрил ее лучше любого эспрессо.

Чувства зарождались тихо, как трещины в ледяной корке, покрывшей промозглую землю, вопреки всему: вопреки их характерам, вопреки спорам, вопреки нежеланию это признавать.

Переломный инцидент случился аккурат через три недели. Аглая не появлялась в университете два дня. Прошел слух, что она слегла с жуткой мигренью после того, как провела в архиве над старыми текстами без перерыва двадцать часов в свои законные выходные.

Анакса узнал об этом случайно, подслушав разговор двух преподавателей. Его внутри будто перекосило. Неужели она не могла хоть немного заботиться о своем здоровье? Весь день он сходил с ума от беспокойства, но боялся признаться в этом самому себе, срываясь на ни в чем неповинных студентов, выискивая самые маленькие недочёты, на которые в обычное время закрыл бы глаза.

На следующий день она вернулась на работу, будто ничего не произошло. И это раздражало его еще сильнее.

Вечером хлынул ливень, будто подстраиваясь под настроение мужчины. Анакса задержался, пытаясь закончить статью, но мысли путались. О причине догадаться было несложно. Он вышел из своего кабинета и увидел горящий свет напротив.

Сердце у него непривычно екнуло. Неужели опять?

Он подошел и заглянул внутрь. Кабинет был пуст. На столе стопками лежали аккуратно проверенные работы. И тогда он увидел ее.

Она стояла у выхода из университета, глядя на водяную стену, обрушившуюся с неба. Наверняка в очередной раз забыла выключить свет в аудитории. Она была без плаща, без зонта. Просто стояла и смотрела, будто у нее не осталось сил даже на то, чтобы сделать шаг под этот ледяной душ.

Он видел, как она слегка поёжилась от холода.

Внутри у Анаксы все сжалось. Все его разумные доводы, вся философия, все принципы невмешательства рассыпались в прах. Он не думал. Он просто повернулся, прошел обратно в свой кабинет, схватил с вешалки свой длинный черный зонт, скинул с плеч пиджак и направился к выходу.

Он подошел к ней почти вплотную. Она услышала шаги и обернулась. На ее лице была такая усталость, такая отрешенность, что ему снова захотелось сказать что-то колкое, саркастичное, чтобы спрятать эту дурацкую, нерациональную тревогу.

Но он не смог.

Молча, резким движением он накинул свою одежду на ее усталые плечи, а затем раскрыл зонт и протянул ей рукоятку.

Аглая смотрела то на него, то на зонт, непонимающая. Капли дождя застревали в ее ресницах.

— Что это? — голос ее сорвался, осипший от усталости.

— Зонт, — отрывисто произнес он, глядя куда-то мимо нее, на размытый контур света, отбрасываемого фонарем. — Предназначен для того, чтобы не промокнуть, если вы не знали.

Она не взяла. Он вздохнул, раздраженно, и сунул рукоятку ей прямо в руку, сжав свою ладонь поверх ее. Его пальцы на мгновение коснулись ее ледяной кожи.

— Берите. Вы и так уже на грани пневмонии. Ваши студенты не обрадуются, если вы сляжете с болезнью.

Аглая сжала гладкую рукоять. От пиджака пахло дождем, страницами книг и его одеколоном — что-то терпкое, с запахом кожи.

— А ты? — неожиданно спросила она, и от этого простого «ты» в тишине пустых кабинетов у него перехватило дыхание.

— Моя квартира ближе. И я… менее подвержен дурацким поступкам, — он пожал плечами и, прежде чем она успела что-то сказать, повернулся и сделал шаг под дождь. Он даже не знал, где она живет, сказав первое, что пришло ему в голову.

— Анаксагор! — она окликнула его.

— Анакса, — мужчина обернулся, поправив ее. Обычно он терпеть не мог, когда его так называли, но почему-то в этот самый момент это казалось правильным. Дождь сразу же намочил его волосы и заструился по стеклам очков, мешая ему смотреть на ее застывшую точёную фигурку. Он тут же снял их, не желая упускать ее из виду не на секунду.

Аглая смотрела на него, держа зонт, как самое ценное сокровище, и в ее усталых глазах было что-то новое, неузнаваемое.

— Спасибо тебе, Анакса, — просто сказала она.

Он кивнул, а затем, даже слишком резко, быстро зашагал прочь по мокрому асфальту, чувствуя, как ледяная вода затекает за воротник и совершенно не понимая, почему так бешено колотится сердце, и краснеют щёки, вновь и вновь вспоминая как звучало его имя из ее уст.

Лишь пройдя несколько метров он позволил себе улыбнуться, ощущая что-то, что было подозрительно похоже на счастье.