Не она.

Это было не «оно», а «она». На спине незнакомка и правда носила тяжёлые пластины с сияющими и без солнечных лучей, искусно сделанными перьями. Мягкие светло-русые, немного вьющиеся локоны плющом оплетали плечи, а пухловатое с виду, бархатно-нежное тело, словно вырезанное с древнеримских полотен, укрывалось за белой сухой тканью, на вид весом в несколько грамм. Насколько сильна влажность и жара в этом месте? Вокруг ведь вода, значит, возможно, достаточна, чтобы через какое-то время шёлк начал липнуть к коже. Лицо, а точнее глаза, были скрыты за плотной повязкой с позолоченными нашивками на греческом, которые Роме не прочитать хотя-бы из-за незнания языка. Значит, она его не видела? Хотя, подобный аксессуар, скрывающий пару человеческих органов зрения, ещё не означал, что нет никаких других подобных яблок. Парень не может быть уверен в том, что прямо сейчас у её головы не появится два исчезнувших ранее кольца, на которых глаз будет больше, чем тех, что за ним следят всю жизнь.

Они стояли, не двигаясь. Один боялся спугнуть светящееся существо, которым заинтересован, был так напряжён, что даже не заметил, как Глаза умолкли, а вторая выжидала, желая понять, опасен ли новый гость и не боится ли её саму. Она знала, что боится, знала, в какой степени, потому и давала человеку шанс сделать первый шаг, самостоятельно принять решение, а он, словно назло, задержал дыхание, будто умер, подавившись чесночным соусом. Ох уж эти люди! Так пекутся о первом впечатлении, словно его никогда нельзя поменять! Хотя, может, им, смертным, и правда нельзя, кто ж их разберёт? Ну что ж, как существу выше стоящему, придётся ей сделать первый шаг!

Прекрасная, коротко вздохнув и улыбнувшись, сделала маленький, ненавязчивый шажок вперед, зашелестев травой, встряхнув застоявшийся воздух. Ромка чуть не попятился то ли от страха, то ли от непривычного для такой тишины шума, то ли от чуть не сбившей с ног волны очнувшихся молекул. Насколько чувствителен ко всему вокруг стал парень за такой короткий срок? Мертвецы, в том числе и полуживые тела травинок, должно быть, слишком непривычны для городского муравья.

— Здравствуй, — сказала она тихим певучим голоском, от которого Рома готов был раствориться в воздухе. Глаза протестовали, он знал, чувствовал их давление, не разбирал слов, но понимал, что они бессильны пред этим чудом. На него всё равно обрушится их гнев, просто чуть позже, так что терять уже нечего.

— Здравствуйте, — робко сказал он, старясь понять, имеет ли повязка на глазах какой-то смысл.

— Ты меня боишься?

Она тоже заглядывает в сознание. Она опасна.

— Нет, — соврал парень.

— Тогда поговори со мной.

Сияющая сделала ещё шаг навстречу.

— Кто Вы?

— Статуя.

— Что?

Рома непонимающе осмотрел её, будто бы проверяя, не пропустил ли какой-нибудь окаменелой или загипсованной детали на её теле.

— Статуя. Мраморное изваяние, стоящее в вечно цветущем саду.

— Но ведь статуи не говорят, — буркнул Ромка и тут же стушевался, озабоченный мыслью, что мог обидеть Чудесную своим комментарием.

— А я не простая статуя ангела, охраняющая чужие могилы, — спокойно ответила дама, продолжая приближаться, не замечая страха и робости собеседника. — На кладбищах принято молчать. А я другая, я не из этих мест, мне чужды прощальные песни и разложившиеся деревянные кресты. Я не мертва, да и сад мой тоже.

— Заколдован?

Проклят.

— Нет, что ты! — она улыбнулась и на короткое мгновение прикрыла рот рукой, словно вот-вот рассмеётся. — Он уже был рождён таким. И я, его дитя.

— Где этот сад? — воодушевился Рома, надеясь, что сможет выбраться из этого мёртвого места.

Сад проклят!

— Ах! — она приложила руки к груди. — Он далеко! Тебе туда, увы, не попасть!

— Что? Почему? Как же тогда Вы оказались здесь?

Рома снова стал терять всякую надежду. Он верил мраморному ангелу, игноруя вопли Глаз, а потому не мог не огорчиться. Неужели он застрял посреди озера навсегда?

— Ох, знаешь, — начала длинноволосая, делая шаг в сторону и, словно актриса драм театра, посмотрела в пустую даль пшеничного поля, — это место не столь пусто, как тебе кажется. Я — не единственное дитя сада, у меня есть братья и сёстры. Всем нам тяжко уместиться в отцовском обителе, нам нужны свои тихие уголки. Это место — заброшенная гномами часть сада, утратившая свою магию, мёртвая и сухая. Здесь не так чудесно, как дома, но мы с сиблингами(1) рады такому уединённому, тихому месту, — она вдруг замолчала, а когда Рома решил повторить свой вопрос, продолжила. — К большому сожалению, всё, что зарождается здесь опасно для нашего сада, мы не имеем права выносить за его пределы плоды здешних мест.

Она опасна! Не верь ей, верь Глазам!

— Но я не был рождён тут, я попал сюда!

— Вот именно, — с сочувствием пропела она. — Ты попал именно сюда, а не в наш сад. А вдруг это какой-то знак? Может, наша магия убьёт тебя. Извини, я не могу перечить правилам! Это во благо наших жизней.

Она лжёт.

Девица повернулась к Роме, губы её дрогнули, словно подтверждая горечь. Что ж, не повезло ему оказаться здесь. Наверное, Глаза специально выбрали именно это место для заточения, из вредности и злых побуждений не дать ему спокойной жизни. Тут вдруг живот предательски заурчал, напоминая о себе и о притихшем на пару минут голоде, что сейчас вновь стал разгораться с завидными новыми силами. Светловолосая, услышав молящий о еде звук, заинтересованно подалась вперед и торжествующе, словно только этого и ждала, улыбнулась.

— Ты голоден? Подожди пару минут!

Прекрасная воодушевлённо приподнялась на носочки, опустилась и стала всё теми же маленькими шажочками отходить назад. Рома моргнул и вот, её уже нет! Испарилась, забрав с собой тёплое сияние, запах золота, ощущение персиковой кожи на ладонях и незримую защиту, огораживающую Рому от нападений Глаз. Умиротворяющая тишина сохранялась всего секунду, а потом, словно цунами, на парня накинулся шквал упрёков, угроз, предупреждений и поучений. Глаза твердили, что она не та, за кого себя выдаёт, что она желает только зла, а облик — коварный обман, что Рома не должен слушать никого, кроме них, что не должен поддаваться искушению этой хитрой девы, что они для него желают только лучшего…

И чем больше Рома слушал их, тем яснее понимал: внимать им стоит в самую последнюю очередь, а сейчас, вновь сидя на берегу и глядя на гладь воды, нужно надеяться на скорейшее возвращение дитя Афродиты. Как легко она одним своим присутствием спасла его, как ловко оградила от Глаз и волнующих душу школьных разговоров, внезапно заставила позабыть о прошлой, никчёмной жизни и заменившей его кукле. Она волшебна.

Проклята.

Ждать долго не пришлось. То время, за которое, как показалось Роме, вселенная успела схлопнуться и взорваться заново, оказалось четырьмя минутами. Мраморная вернулась, вновь отразившись в воде. Она держала подол своего древнегреческого платья так, чтобы ближе к её телу образовывалась ямка, в которой маняще лежали румяные яблоки. Живот Ромы вновь запротестовал, настаивая на том, чтобы его хозяин прекратил зачарованно глядеть на чужие тряпки и наконец приступил к трапезе. Парень даже не посмел тратить время на пустые разговоры, не спросил, что это и откуда, а лишь с благодарностью принял плод, наскоро окунул его в реку и вкусил. Как жаль, что голод, особенно такой продолжительный, утолщает вкусовые рецепторы, не позволяя как следует насладиться едой. Фрукт был сладок и чрезмерно водянист, скорее походил на персик, чем на яблоко. А ещё он был удивительно сытен, да настолько, что после нескольких кусочков парень почувствовал, как голод отступает. Сад крылатой, верно, и правда волшебен, как его дети и плоды. Дама села на землю, запустив острые, как спицы, пальчики в шерсть мёртвого острова, плоды нежно переложила в только что сконструированное гнёздышко всё из тех же тускло-зелёных длинных волос. Глаза, как показалось Роме, стали бушевать ещё громче. Но он не слушал. Отвлёкся.

— Много у Вас братьев и сестёр? — спросил Рома, беря в руки ещё один блестящий фрукт.

— Много, — ответила плодоносица, складывая ножки, усаживаясь на бок, словно позируя для картины и задерживая взгляд на чём-то далёком и высоком. Наверное, на облаке. — Очень. Тринадцать других крылатых статуй, двадцать три разрушенных колонны и младшая братия: цветы, существа четвероногие и маленькие пыльцееды, которым времени на жизнь выделено меньше, чем нам.

— И что, у всех тут есть свой уголок?

— О, нет, что ты! Право посещать усопшую зону есть только у нас, статуй.

— И что, далеко ваши островки расположены друг от друга?

— Островки? — слепая повернула голову в его сторону. — Оу, нет, не очень-то. К примеру, в паре десятков метров отсюда, в поле, среди высокой травы, есть полянка, на ней деревня. Это угодья моего северного брата.

Он опасен. Она опасна. Они всё несут смерть.

— О, а Вы можете отвести меня туда? — воодушевлённо сказал Рома, игнорируя липкие дорожки сока, оставленные на его руке после трапезы.

Не покидай острова. Никуда не ходи.

Дама задумалась на пару секунд, приложив указательный палец к лицу.

Игра, это всё игра! Кукла следит, она рядом, близко, очень близко.

— Если бы ты смог переплыть отсюда на берег, то я бы отвела.

Вся радость тут же испарилась.

— Но я не умею плавать, да и воды боюсь. Тут очень глубоко? — Прелестная кивнула головой, печально сжав губки. — Может, ты могла бы перелететь со мной или наколдовать какой-нибудь мостик?

Не покидай острова.

Он упрямо игнорирует крики Глаз.

— Ах, нет, прости! — Чудесная приложила руку к груди. — Я не могу! Мне не подвластна магия, да и крылья слишком слабы, не поднимут двоих. Тебе не покинуть острова.

Не покинуть.

Не покинуть… Что ж, это то, чего Роме так не хотелось. Ему придётся провести здесь весь остаток своей жизни. И зачем, спрашивается? Ещё и Прекрасную будет напрягать своим голодом и пребыванием в её укромном местечке. Чем эта жизнь отличается от той, которую он проживал до этого? Разве что только некоторыми обстоятельствами и печалью по утраченному и недоступному. Рома подошёл к воде и быстро зачерпнул воды, смывая липкие неэстетичные подтёки сока, а потом лёг спиной на траву, глядя на серое небо.

— Простите, что доставляю хлопот.

Крылатая пододвинулась поближе, опуская голову, иллюзорно глядя в его глаза.

— Оу, что ты! Не волнуйся! Людской народ — не частый гость здесь. Да и вообще мало кому удаётся забрести в наши края. Если быть откровенной, я даже рада, что ты нас посетил.

«Посетил»? Он пленник! Это его тюрьма! Во всём виноваты Глаза!

Они желают для него лучшего.

А он желает свободы.

Повисло молчание. Рома глядел в небо, краем уха подслушивал возгласы Глаз и медленно погружался в свои раздумья. А персиковая крутила в пальцах-спицах пряди травы и не сводила фантомного, тёплого, но не раскаленного взгляда со своего гостя.

Не верь, не верь, не верь! Она не та, не та! Кукла наблюдает, она несёт смерть. Сме-

— Знаешь, как бывает иногда скучно вести диалоги с одними и теми же существами, которых ты знаешь вдоль и поперёк.

Она, казалось, не давала Роме уйти в себя, отрезала его от Глаз, загораживала их, не давая засорять голову в таком объёме, в котором они это постоянно делали. Интересно, а если Могучая закроет его своими крыльями, словно в кокон, пропадёт ли назойливая симфония голосов? В прочем, о таком сейчас рассуждать не время, кажется, собеседница Ромы скучает и нужно срочно развлекать её разговором. Как легко надеть маску шута, смыв грим печального клоуна. Как приятно приносить даже такую, маленькую пользу.

— Вам нравится это место, Ваш уголок?

Он не должен разговаривать с ней!

— Конечно, — пропела Прекрасная, улыбнувшись, — ведь я сама его выбрала!

— А почему именно его?

— Я люблю русалок и воду, — дама тронула пальцами на ноге воду озера, пуская рябь. —Здесь, конечно, хвостатых сестёр нет, но всё же, мне тут комфортнее, чем в любом другом месте долины.

Ложь. Она хитра. Хитрые лгут.

Рома задумался. Кто она? Порождение славянской мифологии? Её составляющая? Нет, скорее не она, а это место. Сад. Она ведь дитя Сада, верно?

— Вы любите Сад? — попросил парень, поворачивая голову, стараясь заглянуть за белую повязку.

— Люблю, — без раздумий ответила она, — Он — мой родитель.

— Вы бы хотели его покинуть?

Тут Красивая задумалась. Наверно, это был не очень-то корректный вопрос, Рома тут же судорожно стал перебирать темы, на которые можно было бы перевести разговор, но она, словно почувствовав чужое волнение, улыбнулась.

— Мне нужно хорошо над этим подумать, ладно? Давай ты пока расскажешь о себе.

— Да, — ликующе блеснув глазками, шепнул Рома.

— Откуда ты? С какой планеты, какого мира и страны?

— Я... — парень на секунду замешкался, удивлённый некоторыми вопросами. — Я с Земли. Из мира... Смертных, наверно? Вы же это имели ввиду? — дама кивнула. — Живу я в России, где же ещё мне быть?

— Ах, — улыбнулась она, игнорируя вопросительные интонации, — Россия! Чудесная страна! Я встречала человека от туда, он научил говорить меня на вашем языке!

— Что? Здесь были люди?

— Были, ещё как! Ах, бедный, бедный Владимир! Он попал сюда по воле одного мерзавца, раневшего его пулей в лоб. Кажется, это было чуть больше столетия назад, а помню как сейчас!

Дама приложила руки к груди, приподнимая голову, словно смотря в небо, вспоминая то былое, но счастливое время.

— А что с ним стало потом? — тревожно прошептал Рома, боясь нарушить хрупкую вазу ностальгии, павшую в чужие руки.

— Он... — Сияющая притихла на некоторое время, губки её дёрнулись. — Владимир ушёл однажды в мир вне и не вернулся.

— «Мир вне»? Есть что-то помимо сада?

Невежа! Мужчина мёртв! Мир вне опасен! Она печальна. Это игра, игра! Она лжёт, играет с тобой!

— Есть. Владимир принёс мне оттуда книгу на вашем языке, но так и не прочитал её. Не успел.

— Вы знаете, как попасть туда? — не теряя надежды воскликнул Рома, ещё пытающийся уцепиться за любую соломинку.

Жаль только, что его планы раз за разом распадались на миллионы жилок. И сейчас они расслоились, когда крылатая печально покачала головой.

— Он мне ничего не говорил. Я его не спрашивала.

Ложь! Она утаивает правду! Ей нельзя верить! Брось этот диалог!

— Я много чего не успела спросить у него, — девушка опустила взгляд, — и мы много чего не успели сделать. Например, он мне так и не прочитал ту книгу. А ведь я сама не могу этого сделать...

Играет с тобой...

Намёк был ясен. В прочем, Роме больше и нечем заняться в этом месте. Он обречён на скучный остаток жизни, парень понимал это, а потому не противился крылатой, когда та всё-таки принесла книжоку и, навострив спрятанные под пушистыми волосами ушки, улеглась на травяную шерсть.

Ф.М.Достоевский — «Преступление и наказание». Всем известное произведение русской классики, о котором Рома не раз слышал, которое даже мельком проглядывал, но никогда как следует не читал. Оно не вызывало никакого интереса, а при попытках расслабиться и действительно погрузиться в чтение, на страницах, раздвигая буквы и создавая из бумаги клочки кожи, возникали капилляры, белые яблоки, вновь вгоняя несчастного в ужас, питаясь его страхом. Но ведь сейчас Глаз не было. Сейчас рядом с Ромой была Волшебная, защищающая его от напасти, не пуская их грязные возгласы в разум мальчишки. Сейчас он мог читать, не беспокойтясь о чужом зрачке, что мог в любой момент сбить хрупкий настрой, разрушить волшебный мир и превратить романтический разговор в кровопролитную бойню. Сейчас Рома, лёжа на боку, держа левой рукой книгу, а правой свою щёку, читал, а его слушательница была рядом, вникая в каждое слово, вновь слыша ту русскую речь, которой учил её Владимир. Ту, которой теперь почти не услышать от новых гостей хотя-бы потому, что им не подвластен этот язык. Шелест страниц успокаивал, как и мужской голос, с трудом проявляющий эмоции и читающий диалоги, смешно подражающий женским, пьяным и хриплым голосам.

Рома, к сожалению, не успел дочитать, очень скоро его подбил сон. Парень остался всё в том же положении, с книгой в руках и гнёздышком с яблоками у ног.

Чудесная могла бы покинуть его, но не делала этого, оставаясь рядом, оглаживая пальцами-ножиками контуры его рук, расчёсывая длинную траву и беспокоя ногами озёрную гладь. Люди — редкие гости. И надолго никто из них не задерживался. Как короток их век, по сравнению с мраморными статуями из заколдованного Сада. Как печально, что глаза крылатой закрыты, как прискорбно держаться правил, отбывать наказание и не видеть столь дорого гостя. Хотя, так, верно, даже лучше. Как можно нагло лгать, глядя в глаза невинного смертного? Ах, бедный мальчишка. Наверняка трудно осознать, что он умер столь юным. У него впереди была вся жизнь. Но и осталась ведь! Он проведёт свои дни здесь, на этом острове, он не покинет её. Милый Владимир. Как жёстоко он обошёлся с ней, но вот она уже нашла нового, того, который уже не сбежит. Не сможет. Она не позволит. Как сильно́ порой горе от разбитого сердца, как размашиста дыра, оставленная внутри, порождающая безумие, отравляющая разум, поедающая дары благодеятелей. Даже мраморным статуям, видавшим любовь, порою не дано справиться с вечно голодным паразитом.

Если не следить за небом, можно и не понять, что наступила ночь. Пасмурный сумрак, царящий в полдень, едва ли можно отличить от тьмы, главенствующей в полночь. Как жаль, что людям нужно спать. Много же времени уходит в пустую, подумать только! Хорошо, что мраморной статуе, видавшей на своём веку не мало спящих и мёртвых, не нужен отдых. Она может обратится камнем и лишь наблюдать, не принимая участия, не высказывая своего мнения. Без лишних зрителей люди пороую могут творить удивительные вещи, забывая, что глаза есть везде. Глаза. Милый смертный, спящий у её ладони, видно, не способен такое забыть. Он их видит. Видит и страшится, а твари, обычно поедающие слухи и сплетни, стали выкачивать из него вкусности самым простым и доступным способом — через страх. Адреналин и кортизол — изыски, доступные обычно лишь материальным тварям. Как же приятно получить их прямым путём, особенно созданиям низшим.

Кажется, светящийся круг показался из-за серых облаков.

Весь следующий день Рома читал. Ему более нечем было заняться, если не считать простых актов удовлетворения физических потребностей, таких как принятие пиши и утоление, жажды молоком, что принесла Сияющая в керамическом сосуде. Как интересна может быть книга, когда читаешь её вслух, для кого-то, а не для самого себя. Не для себя, который забудет это очень скоро, потеряет все эмоции и буквы среди своих кошмаров и тревог. Она-то запомнит, он это знает. Не сможет забыть. Удивительно, что даже к вечеру голос у Ромы оставался неизменным, словно говорить весь день было для него вполне обычной практикой, а не чем-то из ряда вон выходящим. Даже если очень хорошо покапаться в памяти, не найдётся такого момента, в котором бы Рома болтал часами, в котором бы его кто-то слушал, не перебивая. Всё ли дело в молоке?

К приходу второй ночи Золотая покинула своего гостя. Она сказала, что её позвал братец, что она не может отказать. Она вновь исчезла, оставив Рому одного на несколько десятков глаз. «Не слушай её. Не слушай! Отвергни! Брось, брось, брось! Болтовня не принесёт пользы! Она ест тебя, ест! Не разговаривай с ней! Не слушай! Она не та, кукла рядом!» — вновь заводили свою табакерку Глаза. Они были настойчивы, упорты и слишком громки. Этот гомон грозился спуститься за Ромой и в могилу, не дав с миром упокоится и устроив ад в раю или чистилище. Хотя, если так подумать, там ведь тоже есть ангелы. Они-то, верно, смогут справиться с вездесущими органами, брызнуть на них перцовкой. Так ведь? Кажется, от одной лишь мысли о несущих добро Глаза усмиряются. Они всё тише и тише...

Нет. Это не мысли Ромы столь сильны, они не способны заткнуть существо вышестоящее. Слева зашевелились заросли посохшей пшеницы, из них показалась подозрительно знакомая повязка с золотыми нашивками на греческом. Чудесная! Это она! Но что ей делать там, на другом берегу, куда она ни разу не ступала?

Беги. Молчи. Не говори с ней, не говори! Она не та, не та!

Он уже не слушал. Давно не слушал.

— Иди сюда, — заигрывающим, больно уж непривычным тоном позвала крылатая Рому. Он, словно заворожённый, сделал шаг навстречу.

— Что Вы там делаете? — ещё шаг.

Нет! Он должен воспротивиться!

— Я нашла выход. В мир вне. Иди ко мне...

Следующий шаг погрузил ногу парня в озёрную воду. Он дрогнул., но не посмел отвести взгляда. Чудесная не может лгать ему.

— Я не умею плавать, — напомнил несчастный.

— Здесь неглубоко.

Шаг. Ещё один. Третий...

Беги! Уходи! Не слушай её!

Зрение обмануло Рому. На Прекрасной не было повязки. У неё были глаза. Манящие, сияющие. Им нельзя было противиться, лгать, они говорили, и дичь делала. Глаза хитрые, хищные. Повязка защищала мир от их магии. Но её не было, как и твёрдой земли под ногами. Скользкое дно озера, коряги, да камни. Вот, кажется, одна зарапнула Рому своими сучками, зацепила за одежду, потащила вниз. Были ли рядом Глаза, нет, парень не понял. Он ничего не успел понять, а когда попытался, то поезд уже ушёл. Это место было мёртвым, но не опустелым. Здесь жили, нет, существовали трупы. Это было кладбищем Сада, в котором его дети нашли покой. Вечный. Как и голод.

Как легко прятаться в высоких зарослях злака. Живой мертвец укрывал её, прятал от глаз ненаглядной сестрицы-двойника, до тошноты радостной и озлобленной. Ах, милая сирена, некогда знакомая с одним шибко умным смертным. Ну и новость! Научилась она иному языку! Ах, словно никому другому не везло так же, как и ей. Как она ходила, да хваставалсь всем своим проклятым навыком. Как её хвалил отец, позабыв про сестру-близнеца, что была куда более сильна и талантлива, что за тяжёлые труды и достижения удостаивалась лишь дуновения ветерочка! Как же она завидовала сестре, как же её ненавидела. Хотелось когтями содрать эту мерзкую ехидную улыбку с её личика! И она это сделала. Избавилась от первой игрушки, которую младшенькая так обожала, да и о второй не позабыла, отравленная едкими шутками о несостоявшемся плане мести. Бедный-бедный смертный. Он бы всё равно умер от её грязных лап, так чего же было тянуть? Он глуп. Слишком легкодоступен. Надо же, так легко отмести в сторону гремящего в уши вездесущего черта. А ведь он видел её... Ведь он пытался предупредить. Хах, люди никогда не отличались особым умом.

Солнце вновь ушло за тучи.