Не она.

Вот тебе мой совет:

Не верь советам, иногда они приносят вред.

Логика — Дайте танк (!)

Рома шёл по раздробленной, истерзанной временем и продавленной городской улочке, пинал сменку, перепрыгивал и обходил грязные лужи, усеянные корабликами из сигарет, и недовольно поглядывал на идущую впереди медленную толстую тётку, которой он вот-вот должен начать дышать в спину. Не то что бы Рома торопился куда-то, нет, у него вообще сегодня нет никаких планов, как и всегда. Он приходит со школы, ложится в кровать и… и всё. Уроки займут час с натяжкой, ну а остальное время куда девать? Ему делать нечего, да и ничего не хочется. Где же все силы, если уходить им некуда? Может, у него где-то есть дырка, через которую они незаметно вытекают? Хотя, скорее уж, пробоина. Не может же такого быть, чтобы человек только-только вставал с постели после десятичасового сна и сразу же валился с ног! Правда, не может. Рома никогда не спал десять часов, он просто не мог, как бы того не хотел. Его не мучали кошмарные монстры из ужастиков, сосед с дрелью, он не пил на ночь кофе или крепкий чай, но всё равно не мог уснуть. Это началось давно, пару лет назад. Конечно, парень пытался принимать снотворные, но с ними, казалось, он просыпался ещё более разбитым и потрёпанным, чем без. Неужели всё дело только в отсутствии нормального отдыха, или есть что-то ещё, вечно не дающее покоя и мирной жизни.

Тревога. Постоянная. Навязчивая.

Любой человек хотя бы раз испытывал такое чувство, словно на него кто-то смотрит, когда вокруг совсем никого. Это навевает необъяснимый, порою животный страх. Но ведь эти жуткие ощущения быстро проходят! Но только не в случае Ромы. За ним фантомные глаза следуют постоянно, неотрывно глядят прямо в его спину, выжигая пугающие слова и фразы, впечатывая их в сознание и повторяя раз за разом. От них не скрыться, не убежать, они смогут пройти везде. От них нет спасения. И Рома им верит. Они знают о нём всё, даже то, что он клялся унести в могилу. У всех есть свои скелеты в шкафу, у кого-то их даже несколько, но у парня этот клад больше похож на кладбище истощившихся воробьёв. Конечно, одно такое тельце с выпирающими косточками ничего и не значит, но когда от их обилия уже трещат доски, открывать замок нельзя ни в коем случае. Что сделают с Ромой, увидев одну такую птичку? Ничего. А если целую гору? Назовут ли его птичьем убийцей? Да. Но ведь никто ничего не узнает, пока секреты не начнут гнить, так ведь? Ведь так?

Тётка была впереди, Рома нехотя замедляет шаг. Он не увлечён пинанием сменки и прыжками через лужи. Он идёт. Просто идёт, изучая чужую широкую спину, закрывающую обзор на остальные, до тошноты детально изученные красоты ветхой улочки. Рома считает нитки, квадратики и ряды на чужой кофточке, но они уже подходят к концу. Как бы он ни старался, как бы громко не проговаривал цифры, как бы не старался закрыть обзор их объёмными телами, он не мог противостоять воле глаз. Они были сильнее, он знал и давно перестал тратить драгоценные силы на сопротивление. В этом не было смысла. Если бы даже у него и нашлись лишние пару тысяч джоулей на отстаивание своих границ, чёрные дыры, бурлящие на месте зрачков, высосали бы всё до самой последней капли. Рома поддавался во благо себе, он прятал лишний кусочек хлеба, чтобы позже утолить грызущий мозг голод. Никто никогда не мог насытиться.

Рома уже знает, что будет, когда он обгонит толстую тётку. Он придёт домой и завалится прямо в одежде в кровать. Он устанет, хотя никогда и не был бодр. Не будет сил даже поднять руку, чтобы дотянуться до злосчастной кружки на верхней полке, которую мама как всегда заботливо помыла и убрала туда. Она ничего не знает, незачем её винить. Незачем ей знать, и так достаточно поводов для беспокойств. Потом Рома, так и не попив воды, вернётся в свою комнату. Глаза тут же встретят его новой волной гнетущих слов и мыслей, он попытается убежать от них. Сначала в ванную, потом на балкон, потом в мамину комнату, но, поняв, что всё это абсолютно бесполезно, вернётся обратно, к себе, и укутается с головой в одеяло, по-прежнему лёжа в одежде. Он попытается закрыть пушистой тканью уши, но ничего не выйдет. Глаза не снаружи, они внутри. Точнее, всюду. От них не скрыться.

Может, Роме всё же стоит рассказать всё маме? Она поможет, всегда ведь помогала. Его мысли не конфиденциальны, особенно для глаз. Они всё слышат, видят его насквозь, читая меж и внутри строк. От них не скрыться, и они не хотят, чтобы кто-то ещё знал о них. Тогда ведь им придётся делить драгоценный кортизол с кем-то другим! А кому такое понравится? Конечно, спустя секунду и без того сжавшийся парнишка скрутился ещё больше. Он чувствовал, как на спине появляется слово «НЕТ», как оно пульсирует, как стекает что-то по зелёной от голода коже, и как липнет к телу майка. Конечно, на деле его спина оставалась нетронутой, но Рома не знал, он не видел, не мог сказать наверняка. Неужели мозг так легко обмануть, ввести в ступор? Что Рома может сделать? Бежать. Он может убежать подальше от ненавистных глаз. Да, он понимает, что это не поможет, он знает, что от глаз не убежать, но он хочет попытаться, ещё раз бессильно пасть на кровать, убедившись, что это невозможно, что он — навсегда узник существа, стоящего куда выше, чем он сам. И он побежал. Протиснулся между тёткой и стеной, сорвался с места и, не обращая внимания на лужи и мокрый подол штанов, побежал. Куда? Домой. Нет смысла двигаться вникуда, или куда смотрят его глаза, он всё равно устанет очень-очень скоро, едва откроет дверь своей клетки. Это пережитая сотню раз сцена, которую Рома знает наизусть. Он не писал этот сценарий, он — актёр поневоле, проникнувшийся своим персонажем настолько, что стоит остановиться сердцу одного, как тут же перестанет биться и второе.

Рома бежал, не глядя по сторонам. Он забыл про февральский дождь и лужи. А зря. Наступив в одно из маленьких озёр, парень внезапно проскользил вперед. Он попытался удержаться, наклониться, но уже было слишком поздно. Рома летел вниз. Он зажмурился, словно это поможет как-то смягчить падение и приготовился к удару. Секунда, другая, но никакой боли не было. Парень изумлённо распахнул глаза. Мрак. Непроглядный, пугающий. Глаза где-то тут, он знает, чувствует то, для ощущения чего не важны свет и тепло. Внезапно голова летящего закружилась. Рома шмякнулся на твёрдую холодную поверхность и, хоть боль была почти не ощутима, зажмурился, зашипев. Он попытался разлепить веки, сфокусировать взгляд, но ничего, кроме красных и белых пятен рассмотреть не удавалось. Наверное, это кровь. Он ударился головой и теперь его глаза навсегда скроются за красной пеленой.

Через секунду тело пробила дрожь и едкая короткая боль, задевшая не только косточки Ромки, но, кажется, и глаза. На секунду прижившееся ощущение чужого присутствия пропало, но потом, после двухсекундного нового полёта и чуть более мягкого приземления, вернулось. А жаль, парень ведь уже успел понадеяться, что спасся от вездесущих глаз. Он снова попытался взглянуть на этот мир. Голова ещё гудела, картинка двоилась, но всё же кое-как осмотреться, пусть и не без великого труда, вышло. Красных пятен больше не было, они сменились на зелёные. Вокруг была трава. Не особо яркая, скорее наоборот, жухлая, почти мёртвая, но каким-то образом ещё держащаяся на плаву. Парнишку обдул слабый прохладный ветерок, всколыхнув волосы, пробравшись к коже сквозь невесомую блузку и пробив на дрожь. Это не город. Здесь влажно и пахнет цветами, хоть и не особо явно. Неужели его украли? Увезли в поле? Он умер и стал призраком? Нет! Это всё проделки проворных глаз! Они, чтобы Рома ничего не рассказал мамочке, отправили его сюда! Какие же они бесчеловечные! Что же Ромочка теперь будет делать? Как ему вернуться?

Вернуться куда?

Домой, куда же ещё!

А что там такого? Дома?

Там мама. И его жизнь. Вся его жизнь!

А чего она стоит, эта жизнь? Что он такого сделал, чтобы ею дорожить? Просто существовал, словно неразумное стайное существо?

Он жил. Очень старался жить.

Он существовал.

Существовал. Да, точно. Он — существо. Его личность давно увязла в трясине липких зрачков. Его больше нет. Он — ничто и никто. Как мило, что глаза беспокоятся и всеми своими капиллярами держатся за него, словно за спасательный круг. Он питает их, словно корова упыря. Хоть что-то хорошее делает, хоть в чём-то от него есть польза. А как же мамочка? О чём будет беспокоиться она? Что же будет, когда её драгоценный сын не вернётся домой? Что станется, когда она узнает, что милое дитя утонуло в бездонной луже?

Она не узнает, нет. Есть кукла.

Точно. Кукла. Чудесная и более разговорчивая версия Ромы. Глаза всегда запугивали парня ею, говорили, что стоит ему поднять бунт, как кара настигнет мгновенно. Зря он их не слушал, зря плевал на угрозы. Глаза всегда держат обещание. Им нельзя доверять, но нужно верить всему, что те говорят. Это способ выжить. Все хотят жить, а Рома хочет сохранить своё существование, несмотря на никчёмность. Он не хочет умирать. Никто не хочет. Только, разве что, совсем больные люди. Но он ведь не такой, верно?

Оказалось, что проснулся Рома не в поле. Это остров. Маленький, посреди глубокого, поросшего водорослями, мутного озера. Он в ловушке. Глаза знают его слабости, они используют его же тайны, против него. Как удивительно жутко чувствовать себя обнажённым, будучи в одежде. Это отвратительно, но с этим совершенно ничего не поделаешь. Как быстро Рома смирился со всем. Почему, интересно?

Пропавший уставился в небо. Дождливое, темное, скрывающее в себе нечто похуже капель воды, грозящихся вот-вот обрушиться на бедного парнишку и спровоцировать пневмонию. Цветов здесь не было, земля высушена донельзя, трава и та, кажется, не лучше истощённых мумифицированных монахов, держится на одних паутинных жилках, которые грозятся оторвать иссушенные локоны от земли. Парик этого несчастного острова, как ни странно, не кишит насекомыми. Совсем. Парень облазил здесь всё, но ни единого намёка даже на самую примитивную, но при том доступную глазу жизнь, не нашёл. Очень странно, что этот клок земли стоит посреди воды и при том настолько сух. Хотя, если бросить мумию в воду, вряд ли она разбухнет подобно динозаврикам из детских игрушек и вернётся к жизни. Может, маленькие обитатели придут с наступлением темноты?

Рома сел и посмотрел вокруг. Озеро с островом посреди поля. Где-то далеко есть лесополоса, парень видел её, когда осматривался, но сейчас, когда сидел, можно было бы смело сказать, что её нет. Она тоже ссохлась и испарилась. Интересно, дождь может оказать живительные свойства на эту землю?

Рома думал. Думал и горевал по своим друзьям, считавшим его простым никакушным одноклассничком. Как различны иногда взгляды двух сторон. Ромочка дословно помнил недавний диалог со Славкой, что пересказывал ему параграф по истории. Нет, он врёт, не дословно. Слов, а соответственно и неизученного пункта учебника тот не запомнил, хотя хорошо уловил эмоции, с которыми тот самый Славка изливал речь. Он был явно горд тем, что преуспел, что знает что-то, чего не знает его одноклассник, который, с виду, по слухам и на деле кроме учёбы совершенно ничем другим не занимается. Такого легко превзойти в чём угодно, кроме, казалось бы, школьных предметов, но даже тут Рома не удосуживался прикладывать достаточных усилий. Или не мог. Все считали его ленивым. Может, так оно и есть. Может, парень просто ленится начать бороться с тираном, убивающем его, забирающим жизнь прямо из рук. Глаза были алчны, коварны. Они были готовы на всё, чтобы заполучить лакомый кусочек своей жертвы и готовы были совать несуществующие руки в чужие желудки, чтобы вернуть своё.

Он не смеет их так называть.

Не смеет. Но делает это.

Он слишком беспечен. Он не боится.

Боится.

Недостаточно.

Им никогда не бывает достаточно.

Они голодны. Он должен приносить пользу.

Должен?

Должен.

Он им должен. За что? За жизнь. Они не убивают его, хотя всем своим мукам Рома, не думая, предпочёл бы смерть.

Нет. Он не хочет умирать.

Не хочет?

Не хочет.

Глаза так сказали.

Он так сказал.

Он.

Ночью Рома не спал, но она и без того пролетела удивительно быстро. Глаза были рядом, просачивались сквозь плотные завесы облаков, выглядывали из травы и пролезали меж сот потрескавшейся почвы, даже появлялись на теле тощего парнишки. Удивительно. Неужели орган, внезапно появившийся в ладони, способен функционировать? Да, пожалуй, глазам и такое подвластно. Стоит уже считать их название именем собственным? Да, стоит. Точно. Не хочется лишний раз провоцировать их гнев, Рома уже достаточно раз оступился и ещё очень много раз собирается сделать это. В тревогах время летит особенно быстро. Рома голоден. Уже давно. Он так привык терпеть дурацкие физические потребности, стараясь как можно больше и дольше поспать, отвлечься на них от других головных болей, но сейчас не мог. Почему? Не было никаких привычных отвлекающих штук вокруг. Нет телефона, музыки, бубнящего новости телеведущего, нет никакого фона. Здесь пусто, тихо. Самое то для образования новых, тревожных мыслей, ничем не перебиваемых, равняющих силу воздействия с усталостью и болью. В совокупности они визжали получше любой сирены, что сводило Рому с ума. Он уже был сумасшедшим, просто пока, почему-то не желал это принять. Он хотел быть здоровым.

Пялился в водную гладь, подрагивая от холода, боли по всему телу, особенно в животе, и ужаса, который на Рому накатывал. Кажется, он сейчас даже был сильнее, чем обычно. Он чувствовал, что не один, знал это наверняка. Помимо глаз был ещё кто-то. Кто-то более весомый, тяжёлый, кто-то, кто мог бы без усилий раздавить пронырливое, обтянутое капиллярами, яблоко, да ещё бы и посмеялся с этого. В воде отражался он. Но не только. Справа было нечто. Нечто безликое, золотое, нечто носящее на спине крылья и божественно мягкую белую накидку вместо одежды. Рома страшился его, но благоговел от металлического вкуса тех самых частичек дорого металла на языке. Парень повернулся. Никого. И вода разгладилась. Это ведения Глаз. Нет! Они на такое не способны! Это слишком чудесно для низших существ!

Они не низшие.

Не низшие.

Оно опасно.

Опасно.

Его стоит сторониться.

Сторониться.

Рома вторил им, но не верил ни единому слову, не желал верить, несмотря на правила, что он совсем недавно воздвиг для самого себя. Как бесчестно рушить собственные сооружения. Как глупо поддаваться искушениям эфемерного алкоголя, но в сотню раз сложнее им протестовать. Оно было позади. Оно глядело в его спину. Смотрело, не выжигая ничего, не прогрызая туннелей чрез чужую плоть и не рассекая истончившуюся кожу раскалёнными прутьями. Просто смотрело. Не собиралось даже дышать лишний раз. Не дышало, и сердце его не билось, и руки не потели. Они были холодны и бледны, подобно снегу. Он не видел, но знал. Боялся. Много чего он страшился, пугался и сторонился, но именно сейчас — боялся. Не желал спугнуть чудо, хотел задержать его взгляд на подольше. Скоро вернутся обжигающие блики глаз, и он с приторными остатками сладости на губах забудет это вполне обыденное, можно сказать, никакое, но для него трепетное чувство.

И всё же повернулся.