Не наш Шолохов
Для тех, кто привык комментировать, не прочитав: мы не собираемся запрещать Шолохова и его бессмертные произведения («Тихий Дон», «Они сражались за Родину» и другие) в будущем. Точно так же, как в СССР не запрещали Льва Толстого, несмотря на точную и острую критику художника со стороны Ленина.
Речь будет идти о политической физиономии великого художника донского казачества. Зачем? Если мы на теоретическом фронте бьём ревизионистские и левые догмы, то же самое мы должны делать в области культуры. Иначе мы не сдвинемся с места, оставаясь на уровне лозунгов ХХ века. Исследование соотношения классовых сил в области искусства и литературы – одна из задач борьбы на пути к новой культурной гегемонии.
При этом мы не будем впадать в спекуляции и передергивания, пытаясь найти антисоветчину в «Тихом Доне», или «Поднятой целине». Любое реалистическое произведение советской поры можно истолковать на антисоветский лад, чем охотно занимается буржуазия. Мы же посмотрим на более «прямолинейную» литературу – на шолоховскую публицистику, на его речи, которые он давал перед сотнями и тысячами советских людей.
Но для начала вспомним, какова была атмосфера 1960-х, в которой советская творческая интеллигенция без обиняков показывала свое истинное политическое лицо.
Чем дальше шли хрущёвцы в своей атаке на диктатуру пролетариата, тем «смелее» становилась старая гвардия творческой интеллигенции (М. Ромм, К. Чуковский, А. Твардовский и др.).
Но о какой такой «старой гвардии» мы говорим? Это – сравнительно немногочисленная, но влиятельная часть советской технической и творческой интеллигенции, которая неоднократно получала Сталинские премии, ордена и почести при диктатуре пролетариата. Но вместе с тем в данный период она или подвергалась острой критике (см. специальные постановления ЦК ВКП(б) по вопросам культуры), или держала «кукиш в кармане», открыто не озвучивая своих воззрений, либо же всё вместе.
Когда же общественная среда стала «благоприятнее», эта часть интеллигенции стала ярым борцом против «сталинизма», в котором она видела чуть ли не своего жандарма, виновника всех бед и обид. Имена этих людей известны – прочтите, как минимум, Письмо двадцати пяти или Письмо тринадцати деятелей науки, культуры и искусства против реабилитации Сталина (1966). Некоторым читателям может стать больно видеть любимые имена в списках подписантов.
Апогеем этих настроений стал период XXII съезда КПСС. Настала пора наконец-то выдать все накопленные за десятилетия «обиды». Для них настало время, когда, не разобравшись в причинах выдвинутых ими проблем, можно было спихнуть всё на одного Сталина или абстрактный культ личности. Материальная обстановка, сохранившаяся до 1964 года, была крайне благоприятной для обиженной и разъярённой мелкой буржуазии, проецирующей свою экономическую и политическую контрреволюцию в область культуры.
На этот «социальный заказ» откликнулось большинство в высших эшелонах творческой интеллигенции. Именно в начале 1960-х годов выходят наиболее антисталинские, «оттепельные» произведения литературы и искусства: «Тёркин на том свете» (А. Твардовский), «Один день Ивана Денисовича» (А. Солженицын), «Застава Ильича» (М. Хуциев). Общие настроения их известны.
Без попустительства или прямой помощи старшего поколения творческой интеллигенции не было бы и успеха молодых «шестидесятников» (= советских мелкобуржуазных социалистов). Одним из представителей описанной выше старой гвардии и был Михаил Шолохов. Лозунг её был таков: обвинив во всем сталинскую команду, мы наконец заживём по-ленински и придём к коммунизму (правда, сами не знаем, как именно)!
Итак, XXII съезд партии. На нем была принята печально известная Третья программа КПСС. Та самая, по которой «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!».
И вот, во время съезда, окрылённый новой Программой партии, с высокой трибуны выступает лауреат Сталинской премии I степени Михаил Шолохов. Правда, речь шла не столько о Программе, сколько о её творце:
…прежде всего как не сказать такое спасибо главному творцу Программы – нашему Никите Сергеевичу Хрущёву! Я бы сказал Вам, дорогой Никита Сергеевич, и более тёплые слова, но личная дружба с Вами, мое высокое уважение к Вам, понимаете ли, как-то стесняют меня, в данном случае служат явной помехой… (М. Шолохов. Речь на XXII съезде КПСС).
Левая среда, благоговейно относящаяся к Шолохову, любит его за политическую смелость. Известно, что он неоднократно писал Сталину о перегибах в период коллективизации и репрессий, и тем самым спасал жизнь многим партийным деятелям. Сверху прибавляют «мудрый» афоризм Шолохова о сталинской эпохе, якобы сказанные им: «был культ, но была и личность!». Да, мы признаём заслугу человека в борьбе против перегибов, ведь политика никогда не была делом одного лишь ЦК, и чем больше людей проводит политику партии в жизнь, тем лучше.
Но давайте будем последовательны. Куда делась смелость Шолохова во время Новочеркасского бунта, когда расстреливали рабочих? Куда делась принципиальность этого человека, когда уголовников и бандеровцев начали реабилитировать и возвращать в родные места? Или сил хватило лишь на то, чтобы громить открытых диссидентов вроде Даниэля и Синявского? Вопрос открытый.
Идём дальше. XXII съезд КПСС ознаменовался также разгромом «антипартийной группы». В неё также входили Молотов и Каганович, имевшие солидный опыт политической борьбы еще до Октябрьского переворота. Встал ли Шолохов на защиту этих старых большевиков? Писал ли смелый Шолохов в 1937-38-годы этим большевикам о том, что конкретно они виновны в перегибах? Нет, удобнее стало изобличать тогда, когда они уже были политически бессильны. Дадим слово Михаилу Александровичу:
И сам собой возникает вопрос: до каких же пор мы будем состоять в партийных рядах рука об руку с теми, кто причинил партии так много непоправимого зла? Не слишком мы терпимы к тем, на чьей совести тысячи погибших верных сынов Родины и партии, тысячи загубленных жизней их близких?
Самое интересное – этот вопрос можно с бОльшей справедливостью поставить перед Хрущёвым, которого Шолохов, как мы видели выше, хвалил, не жалея сил. То же самое можно сказать и в адрес министра культуры СССР Екатерины Фурцевой (1960–1974), когда Шолохов говорит о непоправимом зле, причинённом партии. Именно при Фурцевой кипела культурная жизнь мелкой буржуазии – шестидесятников, именно при ней начались застойные явления культуры уже в брежневский период. Что же говорит Шолохов о министре Фурцевой?
Прежде всего хочу сказать, что мы давно мечтали о министре типа товарища Фурцевой. И такого министра мы наконец-то получили. Всем взяла наша дорогая Екатерина Алексеевна: и дело своё отлично поставила, потому что знает и любит его, и внешностью обаятельна, и в обхождении с деятелями культуры тоже самое обаятельна…
Комментарии излишни.
Отметим не менее острую тему – взаимоотношения классиков советской литературы. В период диктатуры пролетариата руководящую позицию в Союзе писателей занимал коммунист, мастер прозы Александр Фадеев (1901–1956). Когда выпал удобный случай уже на ХХ съезде КПСС, Шолохов, – этот крупный авторитет советской и мировой литературы, чья сила слова неоспорима, – напал на своего коллегу по перу, обвинив его в том же, в чем Хрущёв обвинял Сталина – во властолюбии и единоличности:
Фадеев был достаточно властолюбивым генсеком и не хотел считаться в работе с принципом коллегиальности. Остальным секретарям работать с ним было невозможно. Пятнадцать лет тянулась эта волынка. Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева пятнадцать лучших творческих лет его жизни, а в результате не имеем ни генсека, ни писателя… (М. Шолохов. Речь на ХХ съезде КПСС)
«Пятнадцать лет тянулась эта волынка», но смелый Шолохов решил высказаться только через пятнадцать лет. Что это, если не клевета, не травля и не призыв к травле? Шолохову ли судить о человеке, возглавившем Генеральный штаб литературы в тяжелейшие годы войны и в не менее тяжёлые годы восстановления? Очевидно, что огульная критика вкупе с десталинизацией страны в том числе довела Фадеева до самоубийства…
Дифирамбы в адрес Хрущёва и хрущёвских министров, огульная критика антипартийной группы и коммунистов в Союзе Писателей, ни слова против десталинизации, ни слова против преступлений хрущёвцев против рабочих, – это всё то, что делал Шолохов в период диктатуры мелкой буржуазии. В конце нашей заметки ответим на вопрос: почему так происходило?
Интеллигенция никогда не была самостоятельной силой истории, хоть её влияние может быть велико. Это право на историческое влияние интеллигенция получила в наибольшей степени именно от Советской власти, а не от какой-либо другой. Не было ни одной страны в истории, где интеллигенция пользовалась бы такой славой и вниманием у масс, как в СССР. В такой ситуации интеллигенции очень легко забыть своё «земное» происхождение, очень легко отдалиться от народа и стать кучкой умных приспособленцев и богемой. Таким образом, когда гаснет революционных дух в политике и воспитании, из пролетарского интеллигента типа профессора Полежаева (фильм «Депутат Балтики», 1936) мы получаем типичных приспособленцев и шестидесятников.
В общественном производстве интеллигенция по своему положению всегда ближе к мелкой буржуазии, чем к пролетариату, особенно, когда противоположность между физическим и умственным трудом не уничтожена. И Шолохов это прекрасно чувствовал: неслучайно, что на XX и XXII съездах он жаловался на то, что сотни и тысячи писателей живут в двух городах – в Ленинграде и Москве, что они не познают жизнь народа, не пишут реалистических и сильных произведений, то есть даже в этом примере противоположность между умственным и физическим трудом начинает превращаться в настоящий конфликт.
И на этом фоне казак Михаил Шолохов из середняцкой среды, с которым Ленин призывал ужиться (ибо прогнать середняка нельзя), делал то, что позволяла ему диктатура мелкой буржуазии. Вопрос власти того или иного класса – вот, что решает судьбу интеллигенции.
В заключение отметим следующее. Что оставил нам Шолохов в литературе при диктатуре мелкой буржуазии? Не делая скидки на возраст, чего требовал сам Шолохов во время присуждения Ленинской премии (1960), мы должны признать, что эпоха контрреволюции (1953–1991) не дала советской литературе таких тем современности, которые Шолохов со своей реалистической силой и мастерством мог художественно осмыслить. Пролетарская революция в жизни донского казачества – вот та тема, которая сделала Шолохова Шолоховым. Эту тему дала диктатура пролетариата.
После же 1960 года, когда Шолохова наградили за «Поднятую целину», начался творческий застой: ничего большого, кроме средней публицистики. В романе «Жан-Кристоф» Ромен Роллан очень точно подмечает, что в какой-то момент жизни люди начинают «воспроизводить» себя, не принося ничего нового ни себе, ни людям: начинается повторение старого. Литературная деятельность Шолохова после падения «культа личности» – хороший тому пример.
Печально, что такой крупный художник, который дал жемчужины литературы в период диктатуры пролетариата, выбрал сторону мелкой буржуазии, которая уничтожила не только пролетарское искусство, не только Шолохова-писателя, но и Шолохова-гражданина.