Не молчи

На Сеул уже опустилась тёмная, но тёплая июньская ночь, когда Хёнджин и Феликс наконец вернулись в пентхаус. День выдался долгим, выматывающим, и, несмотря на то, что они почти не говорили друг с другом, каждый чувствовал присутствие второго даже на расстоянии. В агентстве они старательно строили из себя неприступные крепости: Феликс был занят на репетиции к показу, до которого оставалось чуть больше двух недель, и срывался на всех, кто попадался под руку. Хёнджин держался в стороне, планировал варианты безопасности, изучал схемы зала, переписывался с Чаном и делал вид, что полностью погружён в работу.

Но оба были совсем в других мыслях.

Феликс ловил себя на том, что не следит за репликами организаторов, не слышит музыку, не замечает, как поправляют его костюм. Всё, о чём он мог думать, — это о том, что будет дома. Вернётся ли Хёнджин к роли отстранённого профессионала, как уже бывало, или всё же останется тем, кем был этой ночью? Феликс прокручивал в голове каждое слово, каждое прикосновение, и чем ближе подходил вечер, тем сильнее сжималось сердце. Он боялся, что всё снова рассыплется, что Хёнджин опять уйдёт в себя, и он останется один в огромной квартире, наедине со своим страхом и глупой надеждой, которая теперь жгла изнутри.

Но этого не случилось.

Когда они вошли в пентхаус и дверь закрылась за спиной, Хёнджин не пошёл проверять окна, как делал обычно. Вместо этого он разулся, снял пиджак, повесил его на спинку стула и, подойдя к Феликсу, мягко притянул его к себе. Без слов, без объяснений — просто обнял, уткнувшись лицом в его волосы.

Феликс замер, а потом выдохнул, будто держал это напряжение целый день. Его руки сами обвились вокруг талии Хёнджина, и он прижался к нему всем телом, ощущая, как внутри медленно отпускает.

— Я весь день думал о тебе, — признался Хёнджин, не поднимая головы. — Даже когда смотрел в эти чёртовы схемы, я всё равно видел твоё лицо. Слышал, как ты командуешь стилистами, и с трудом сдерживался, чтобы не подойти.

— Так и знал, что ты на меня смотрел, — пробормотал Феликс, уткнувшись ему в шею. — Я специально сбился с шага, чтобы ты заметил.

— Я заметил.

— И что подумал?

— Что ты специально это сделал.

— Это не комплимент.

— Это правда.

Феликс тихо хмыкнул, но по телу разлилось тепло. Он поднял голову и заглянул Хёнджину в глаза — тот смотрел на него так, будто они одни во всём мире, и от этого становилось одновременно и легко, и страшно. Никто и никогда не смотрел на него так.

— Я боялся, — признался Феликс, и голос дрогнул. — Что ты снова станешь чужим. Что всё, что было ночью, окажется просто… не знаю, сном.

— Это не сон, — Хёнджин коснулся губами его лба. — И я больше не стану чужим. Слышишь?

Феликс кивнул и крепче прижался к нему. Они так и стояли в полумраке прихожей, обнявшись, не спеша никуда. Где-то внизу гудел город, в доме было тихо, и в этой тишине было столько нежности, что хотелось остановить время.

— Ты хочешь есть? — спросил Хёнджин, поглаживая его по спине.

— Ты серьёзно? — Феликс фыркнул. — Мы стоим тут, как в сопливой дораме, а ты про ужин?

— Я должен следить, чтобы ты ел.

— Ну вот, начинается. — Феликс отстранился, закатив глаза, но в них плясали тёплые искры. — Ладно, пошли, покорми меня. Только не как нянька, а как… ну, ты понял.

Хёнджин усмехнулся, переплёл их пальцы и повёл его на кухню. Феликс шёл следом, не отпуская его руки, и впервые за долгое время по-настоящему улыбался.

Хёнджин усадил Феликса за барную стойку и принялся готовить ужин. Тот забрался на высокий стул с ногами, подтянул колени к груди, обхватил их руками и стал наблюдать. В этом было что-то особенное: Хёнджин двигался по кухне легко, уверенно, нарезал овощи, разогревал сковороду, доставал специи, не глядя тянулся к нужным полкам, и со стороны казалось, что он делал это всю жизнь. Феликс смотрел на его руки, на то, как ходят мышцы под тканью футболки, как он хмурится, пробуя соус, как изредка бросает короткие взгляды через плечо, проверяя, на месте ли он.

И думал только об одном: какой же Хёнджин сексуальный. Даже когда просто готовит. Особенно когда просто готовит. В этом было что-то до невозможного домашнее, личное, и Феликс ловил себя на том, что хочет, чтобы такие вечера повторялись. Чтобы это стало их рутиной. Чтобы Хёнджин стоял у плиты, а он сидел рядом и смотрел, и не нужно было никуда бежать, ни от кого прятаться.

Тишина растянулась, сделалась вязкой, тёплой. И именно в этот момент Хёнджин нарушил её.

— Знаешь, я тоже боюсь, — сказал он негромко, не оборачиваясь, продолжая помешивать что-то на сковороде.

Феликс вздрогнул, выныривая из своих мыслей.

— Чего? — спросил он, хотя уже знал, что разговор будет непростым.

Хёнджин выключил огонь, медленно вытер руки полотенцем и только после этого повернулся. Он смотрел на Феликса прямо, без привычной брони, и от этого у того внутри всё сжалось.

— Что ты проснёшься однажды и решишь, что это было ошибкой, — произнёс Хёнджин. — Что я испугаюсь снова. Что совесть, которая почему-то просыпается именно на работе, сожрёт меня из-за того, что мы делаем. Или уже сделали.

Он сделал паузу, сглотнул, и Феликс видел, как напряглись его плечи.

— Я боюсь, что молчание между нами снова всё сломает. Потому что так уже было. Мы отворачивались, не договаривали, а потом страдали. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Он шагнул ближе, остановился напротив Феликса, опёрся ладонями о стойку по обе стороны от него.

— Поэтому прошу тебя: если тебе покажется, что что-то не так, — не молчи. Говори. Злись, кричи, бей меня, если захочешь. Но не закрывайся. Потому что я не всегда умею читать между строк, а терять тебя снова я не хочу.

Феликс смотрел на него, не мигая. В груди что-то росло, распирало, становилось почти невыносимым. Он сполз со стула, встал вплотную, ладонями взял лицо Хёнджина и, поцеловал его.

— Это сложно, — прошептал он, отстранившись на пару сантиметров. — Ты просишь меня не молчать, а я всю жизнь только и делал, что молчал. Ну, или орал. По-другому не умею.

Хёнджин притянул его ближе за талию.

— Ты умеешь больше, чем думаешь.

— Я попробую, — пообещал Феликс, глядя ему в глаза. — Правда попробую ради нас.

— Этого достаточно.

Они снова поцеловались, уже медленнее, глубже, и в этом поцелуе больше не было отчаяния. Когда они оторвались друг от друга, Хёнджин уткнулся лбом в лоб Феликса и улыбнулся уголками губ.

— Ужин стынет, — напомнил он.

— К чёрту ужин, — прошептал Феликс. — Поцелуй меня ещё.

— Ты же хотел есть.

— Я хочу тебя.

Хёнджин тихо засмеялся, но просьбу выполнил. А потом всё-таки усадил Феликса обратно за стойку, поставил перед ним тарелку и сел рядом. Они ужинали в тишине, изредка касаясь друг друга под столом, и обоим было до странного спокойно. Так, как бывает, когда самое важное уже сказано, и остальное — лишь продолжение.