Не измена. I

НЕ ИЗМЕНА: КОНСТИТУЦИЯ, НЕ ИМЕЮЩАЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ СИЛЫ

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос об измене не связан с вопросом о рабстве; и он ровно так же возник бы, если бы свободные от рабовладения Штаты осуществили сецессию вместо Штатов рабовладельческих. 

Север вёл войну не ради освобождения рабов; войну вела власть, которая всегда извращала и нарушала Конституцию, чтобы держать рабов в неволе; власть, которая была бы готова делать это и дальше, если бы это могло склонить рабовладельцев остаться в составе Союза.

Принцип, в соответствии с которым Север вёл войну, был крайне прост: заставлять людей подчиняться и содержать власть, которая им не по душе, допустимо; сопротивление же делает их изменниками и преступниками. 

Трудно назвать столь же очевидно неверный или столь же губительный для политической свободы принцип. И всё же, он победил на поле битвы, и сейчас считается общепризнанным. Если он на самом деле восторжествовал, то число рабов в результате войны не уменьшилось, а существенно увеличилось, поскольку человек, подчинённый власти, которая ему не по душе — раб. Не существует принципиальных различий между рабством политическим и рабством личным, разница лишь в степени. Первое, как и второе, отрицает за человеком право на самого себя и на результаты его труда и предполагает, что другие могут владеть и распоряжаться человеком и его собственностью в своих целях и по своему усмотрению. 

До войны ещё были некоторые основания утверждать, что по крайней мере в теории, если и не на практике, власть была результатом нашего свободного выбора и что она опиралась на согласие. Но ничего подобного нельзя сказать сейчас, когда принцип, руководствуясь которым Север вёл войну, безоговорочно восторжествовал. 

Если этот принцип не является принципом Конституции, этот факт должен быть озвучен. Если же он является принципом Конституции, сама Конституция должна быть тотчас отвергнута.

НЕ ИЗМЕНА

NO. 1.

I.

Несмотря на все наши обращённые к человечеству заявления последних девяноста лет о том, что власть у нас опирается на согласие, и что это единственное справедливое основание, на которое может опираться власть, недавняя война наглядно продемонстрировала, что власть у нас опирается на силу — как и любая другая власть, когда-либо существовавшая.

Фактически, тем самым Север сообщил миру: «О согласии было здорово разглагольствовать, пока мы стремились освободить себя от связи с Англией, а также уболтать разобщённое и скептически настроенное население стать одной большой нацией; но сейчас, когда эти цели достигнуты, и Север сосредоточил могущество в своих руках, нам достаточно — как и любой другой власти — попросту заявить: «Наша сила и есть наше право».

Относительно величины своих богатств и размера населения Север вероятно потратил больше денег и крови на поддержание своего господства над несогласным народом, чем какая-либо другая власть в прошлом. По его собственной оценке, и главным свидетельством успеха, и соразмерной компенсацией за все потери, и достаточным оправданием разрухи и резни на Юге является то обстоятельство, что из умов людей (по его мнению) была навсегда вытравлена идея о том, что для поддержания власти и её осуществления необходимо согласие. Коротко говоря, Север ликует сверх всякой меры, на деле доказав, что власть, якобы опирающаяся на согласие, готова тратить даже больше жизней и богатств ради уничтожения несогласных, чем власть, неприкрыто основанная на силе.

И они заявляют, что делали всё это во имя свободы! Во имя самоуправления! Во имя принципа, согласно которому власть должна опираться на согласие!

Если бы последователи Роджера Уильямса, спустя сто лет после образования их штата на основе принципа религиозной терпимости, позволившего баптистам занять там лидирующее положение, взялись бы сжигать еретиков с неистовством, невиданным доселе среди людей, и тем самым положили бы конец любым сомнениям в истинности официальной религии; а кроме того, объявили бы, что всё это сделано во имя свободы совести, то даже тогда несовпадение слов и дел едва ли могло быть более наглядным, чем в случае с Севером, который вёл войну, чтобы вынудить людей жить в подчинении и содержать власть, которая им не по душе; а затем объявил, что это было сделано во имя принципа, в соответствии с которым власть должна опираться на согласие.

Этот приводящий в ступор абсурд и эта противоречивость могут быть объяснены, только если мы предположим следующее: либо страсть к славе, могуществу и деньгам сделала Север абсолютно слепым или абсолютно безразличным к несообразности и гнусности своего поведения; либо он даже никогда не понимал, что подразумевается под властью, опирающейся на согласие. Вероятно, последнее объяснение и является верным. Из снисхождения к человеческой натуре, следует надеяться именно на это.

II.

Что же тогда подразумевается под властью, опирающейся на согласие?

Если считать, что согласие сильнейшей части нации — это всё, что необходимо, чтобы оправдать власть над более слабой частью, то на это можно ответить, что самые деспотические режимы в мире опираются именно на этот принцип — согласие сильнейшей части нации. Эти режимы формируются попросту посредством получения согласия сильнейшей части или посредством сговора с ней о том, что они будут действовать сообща, подчиняя более слабых своему господству. И деспотизм, и тирания, и несправедливость такой власти проистекают из этого самого факта. Или, по крайней мере, это первый шаг на пути к тирании; необходимое приготовление ко всем грядущим угнетениям.

Если кто-то посчитает согласие наиболее многочисленной части нации достаточным для оправдания её господства над частью менее многочисленной, то на это можно возразить:

Первое. Право двух человек осуществлять какую-либо власть над одним не более естественно, чем право одного властвовать над двумя. Естественные права принадлежат человеку абсолютно и безоговорочно; любое посягательство на них преступно, совершено оно одним человеком или миллионами; совершено оно человеком, именующим себя разбойником (или любым другим именем, отражающим его истинную сущность), или миллионами, именующими себя властью.

Второе. Было бы абсурдно для самой многочисленной части общества говорить об установлении власти над менее многочисленной, если первая не превосходила бы вторую также и в силе; не следует полагать, что сильнейшая часть стала бы подчиняться правлению слабой всего лишь в силу количественного превосходства последней. В сущности, власть, вероятно, никогда не учреждается наиболее многочисленной частью. Она обычно, если не всегда, учреждается частью менее многочисленной; её превосходство в силе обусловлено превосходством в богатстве, интеллекте и способностью действовать сообща.

Третье. Из нашей Конституции следует, что она была принята не просто большинством, но «народом»: меньшинством в той же мере, что и большинством.

Четвертое. Если бы наши отцы в 1776 году признали принцип, в соответствии с которым большинство обладает правом господствовать над меньшинством, мы бы никогда не стали нацией; ведь они сами были в меньшинстве относительно тех, кто притязал на право властвовать над ними.

Пятое. Большинство, как таковое, не в состоянии гарантировать справедливость. Оно состоит из людей той же природы, что и меньшинство. Им присуща та же страсть к славе, власти и деньгам, что и меньшинству; и, если им вверить власть, они будут в той же степени — а возможно и более демонстративно — алчны, тираничны, беспринципны. Таким образом, нет разумных оснований считать, что человеку следует сохранить или установить над собой правление именно большинства, а не меньшинства. Категории большинства и меньшинства вообще не должны использоваться при разрешении вопросов справедливости. И любое их упоминание в контексте проблемы власти просто абсурдно. Только болваны были бы готовы терпеть какую-либо власть или законы помимо тех, по поводу которых все согласились. Ничто, кроме силы и обмана, не может заставить людей терпеть что-либо иное. Утверждение, что большинство как таковое имеет право господствовать над меньшинством, равноценно утверждению, что меньшинство не имеет и не должно иметь никаких прав, за исключением тех, которые позволяет ему иметь большинство.

Шестое. Вполне вероятно, что многие или даже большая часть наихудших режимов в конце концов обретают поддержку большинства, хотя первоначально и были установлены меньшинством с опорой на принудительную силу. Но если это и так, большинство это в основном состоит из людей самого невежественного, суеверного, боязливого, зависимого, раболепного и испорченного сорта; из подавленных силой, умом, богатством, высокомерием; из обманутых мошенниками; из соблазнённых ложными обещаниями тех немногих, кто действительно обладают властью. В половине, а то и в девяти из десяти стран на планете, скорее всего, может быть обнаружено именно такое большинство. Что это доказывает? Ничего, кроме тираничности и испорченности этих самых режимов, которые привели огромные массы людей к их нынешнему невежеству, раболепию, деградации и испорченности; невежеству, раболепию, деградации и испорченности,  которые нагляднее всего проиллюстрированы тем обстоятельством, что массы терпят режимы, которые их притесняли, разлагали и портили. Отсылка к большинству не может обосновать легитимность власти как таковой, равно как не обосновывает она и необходимость поддерживать или хотя бы терпеть эту власть со стороны тех, кто понимают её истинную сущность. Следовательно, сам факт поддержки власти большинством не проясняет то, что необходимо прояснить, чтобы понять, следует ли сохранять такую власть или нет.

Седьмое. Принцип, в соответствии с которым большинство имеет право господствовать над меньшинством, на практике сводит все отношения власти к обыкновенной борьбе двух группировок за то, кому быть хозяевами, а кому — рабами; к борьбе, которая — какой бы кровавой она ни была — в силу естественных причин не может окончательно прекратиться до тех пор, пока есть тот, кто отказывается быть рабом.

III.

Утверждение, что согласие сильнейшей или наиболее многочисленной части нации является убедительным оправданием для установления или поддержания власти, которая будет распространяться на всю нацию, тоже не снимает проблему. Остаётся открытым вопрос о том, как такая вещь как «нация» вообще может возникнуть. Как миллионы людей, рассредоточенных по обширной территории — и каждый из них наделён индивидуальной свободой от природы; и каждому закон природы запрещает называть другого человека или группу людей своими хозяевами; и каждому этот закон позволяет искать свой путь к счастью, распоряжаться собой и своей собственностью до тех пор, пока он не посягает на ту же свободу других; и каждому этот закон позволяет защищать свои права и требовать возмещения причинённого вреда; и наконец, каждый может предоставить помощь и защиту ближнему, в отношении которого совершается какая-либо несправедливость — как миллионы этих людей вдруг превращаются в нацию? Каким образом каждый из них вдруг лишается всех своих естественных, данных Богом прав и оказывается впечатан, сжат, вдавлен, утрамбован в общую массу с другими людьми, которых он никогда не видел; с которыми он ни о чём не договаривался; ко многим из которых он не испытывает никаких чувств, кроме страха, ненависти и презрения? Как человек оказывается в подчинении у таких же, как он, кого природа не наделила властью над ним; под властью тех, кто однако, приказывают ему сделать то или запрещают ему делать это, будто они — его суверены, а он их подданный, будто бы их воля и интересы — единственное мерило его прав и обязанностей; под властью тех, кто заставляют его подчиниться под угрозой конфискации имущества, заточения или смерти

Очевидно, что всё это — результат принуждения, обмана или и того, и другого.

По какому праву тогда мы стали «нацией»? По какому праву мы продолжаем оставаться «нацией»? И по какому праву то ли сильнейшая, то ли наиболее многочисленная группа людей, проживающая на территории, именуемой «Соединёнными Штатами» заявляет, что действительно существует такая «нация», как Соединённые Штаты? Сперва эти люди, конечно, должны обосновать правомерность самого существования «нации», прежде чем они смогут утверждать на этом основании, что имеют право над ней господствовать; присваивать для своих целей столько собственности каждого человека, проживающего на этой территории, сколько они пожелают; и по своему усмотрению заставлять любого рисковать собственной жизнью или отнимать жизни других людей для поддержания этой власти.

Разговоры об их численности или их силе к делу не относятся. Вопрос в том, по какому праву существует нация? И по какому праву так много зверств совершается от её имени? или ради её сохранения? 

Ответ на этот вопрос, безусловно, таков — существование, во всяком случае, подобной нации не основано ни на каком праве. 

Таким образом, мы вынуждены прийти к выводу, что если нации и власти и могут правомерно существовать, то только на основании согласия.

IV.

Тогда вновь встаёт вопрос — что подразумевается под властью, основанной на согласии?

Очевидно, что идея власти, основанной на согласии, с необходимостью подразумевает (не говоря уже обо всём остальном) следующее: отдельное, индивидуальное согласие каждого человека, от которого требуют поддерживать власть налогами или личным участием. Иного не дано: всё это непременно подразумевается, потому что согласие одного человека так же необходимо, как и согласие любого другого. Если, например, А утверждает, что его согласие необходимо для установления или поддержания власти, он таким образом признаёт, что согласие Б и любого другого человека в равной степени необходимы, поскольку права Б и любого другого человека ничем не хуже, чем его собственные права. С другой стороны, если он отрицает, что согласие Б или любого другого конкретного человека необходимо, он таким образом признаёт, что ни его собственное, ни чьё-либо ещё согласие также не обязательно, и что согласие вообще не требуется для возникновения власти.

Таким образом, мы должны признать, что необходимо либо отдельное, индивидуальное согласие каждого человека, от которого власть требует какой-либо поддержки, либо ничьё согласие вовсе не нужно. 

Очевидно, что именно на такое индивидуальное согласие с необходимостью опирается идея измены, ведь если человек никогда не соглашался и не обещал поддерживать власть, он ничего не нарушает, отказываясь её поддерживать. И если он начинает воевать против неё, он делает это открыто, как враг, а не как изменник — то есть предатель или вероломный друг.

Декларация 1776 года подразумевала всё это, либо не подразумевала вообще ничего. Если провозглашённый тогда принцип необходимости согласия был разумен для трёх миллионов человек, он был одинаково разумен и для трёх человек, и для одного. Если этот принцип был разумным для людей, живущих на отдельном континенте, то он был столь же разумным для человека, живущего на отдельной ферме или в отдельном доме.

Более того, именно как отдельные индивиды, действующие каждый от своего имени, а не как граждане государств, три миллиона человек объявили, что власть может быть основана только на их согласии и одновременно отказались подчиняться Британской короне. Существовавшие на тот момент в колониях власти, именно как власти, не имели конституционных полномочий, чтобы объявить об отделении Америки от Англии. Напротив, эти власти, именно как власти, были учреждены на основании хартий Британской короны и признавали её верховенство. Конечно, хартии никогда не наделяли эти власти, как власти, конституционным полномочием освобождать людей от господства Британского короля. Таким образом, революционное действие Колониальных Легислатур являлось действием конкретных, составлявших их революционеров, а не самих учреждённых легислатур. И их представители в Филадельфии, провозгласившие независимость, были, с точки зрения конституционного права того времени, просто собранием Революционеров, а никоим образом не законными властями или представителями законных властей.

Более того, с точки зрения права, и все остальные люди выражали согласие и ратифицировали Декларацию лишь как отдельные личности, действуя от своего имени и попросту осуществляя свои естественные права.

Более того, именно как конкретные индивиды, действующие от своего имени и попросту осуществляющие свои естественные права, они радикально преобразовали конституционную природу своих местных властей (исключив идею подчинения Великобритании); меняя их форму, когда и как им заблагорассудится. 

Следовательно, Революция как таковая была объявлена и совершена не властями в силу их конституционных полномочий, а людьми, которые действовали как отдельные индивиды и осуществляли свои естественные права.

Следовательно, именно как индивиды, и только как индивиды, каждый из которых действовал исключительно от своего имени, они объявили, что их согласие — их индивидуальное согласие, так как каждый мог дать согласие только в отношении себя — было необходимо для создания или сохранения какой-либо власти, которая могла бы правомерно требовать от них поддержки.

Таким же образом каждый объявил, что если он чем-то и руководствовался, принимая решение о том, будет ли он и дальше поддерживать власть, при которой он всегда жил, так это собственной волей, желанием и усмотрением. И если такое поведение каждого индивида было обоснованно и правомерно в обществе многих других индивидов, то, с точки зрения естественного права и справедливости, оно было бы столь же обоснованным и правомерным, если бы он вёл себя так в одиночку. Когда ему пришлось взяться за оружие вместе с тремя миллионами других индивидов, чтобы защитить их собственность от армии сборщиков налогов, он пользовался тем же естественным правом, которое позволило бы ему в одиночку взяться за оружие и защищать свою собственность от одного сборщика налогов.

Таким образом, Революция воплотила, утвердила и, в теории, закрепила за каждым право по собственному желанию освободить себя от обязанности содержать действующую власть. И этот принцип рассматривался не как право, присущее конкретным индивидам, или конкретному времени, или как применимое лишь в отношении действовавшей на тот момент власти, но как универсальное право всех людей во все времена и во всех обстоятельствах.

Георг III назвал наших предков изменниками за то, что они сделали в своё время. Но на самом деле, они ими не были, как бы их ни называл он или его законы. На самом деле они не были изменниками, поскольку они никого не предавали и не нарушали никаких обещаний. Они были ему ровней, не присягали ему, не клялись в верности, и у них не было никакой иной обязанности, кроме той, которую они несли перед человечеством в целом. Их политические взаимоотношения с королем были исключительно добровольными. Они никогда не давали ему клятву, что будут сохранять эти взаимоотношения дольше, чем захотят, и, следовательно, порвав с ним, они не нарушили никакой клятвы. Они просто воспользовались своим естественным правом сообщить ему и народу Англии, что у них нет обязанности поддерживать взаимную политическую связь и, исходя из собственных соображений, они решили эту связь разорвать.

То, что было справедливо для наших предков, справедливо и для революционеров в целом. Монархи и правительства, от которых они решают освободиться, стремятся заклеймить их как изменников. Но на самом деле они не изменники; так как они никого не предавали и ни перед кем не нарушали клятвы. Не давая никаких клятв, они ни одну и не нарушили. Они просто люди, которые, исходя из собственных соображений (хороших или плохих, мудрых или глупых — не важно), решили воспользоваться своим естественным правом разорвать связь с действующей властью. Поступая подобным образом, они не совершили измены — которая обязательно подразумевает предательство, обман, вероломство — точно так же, как не совершил бы измены человек, решивший покинуть церковь или любую другую добровольную ассоциацию, с которой он был связан.

Этот принцип был справедлив в 1776 году. Он справедлив и сейчас. Это единственный принцип, на котором может быть основана законная власть. Это тот принцип, который сама Конституция объявляет своей основой. Если в действительности она не опирается на этот принцип, у неё нет права на существование, и долг каждого заявить о своём несогласии с ней.

Если бы революционеры намеревались включить в Конституцию абсурдные идеи о верности и измене, которые они однажды отвергли, против которых они воевали, и посредством которых мир был когда-то порабощён, они бы тем самым бесспорно заслужили отвращение и ненависть всего человечества.

––––––––

В следующих частях автор надеется показать, что основанная на принципе индивидуального согласия минимальная власть, которая только и нужна человечеству, не только воплотима, но естественна и необременительна; и что Конституция Соединенных Штатов не допускает никакой другой власти, кроме той, что полностью зависит от добровольной поддержки.

Перевод в формате epub
Оригинал текста