Не хватает тепла.

Разговор этот начался еще в покоях императрицы, но продолжался и за их пределами. Александра Федоровна так и не могла отстать от своего мужа. То и дело, она вновь и вновь задавала один и тот же вопрос...

Император только тихо вздыхал, целовал супругу в плечи, шею и шептал ей из раза в раз, заставляя себя нежно улыбаться ей.

— Поезжай, mon cher. Александр и Мария уже собрались... А у меня столько дел, что даже страшно подумать, дай Бог управлюсь к твоему приезду.

Именно так и ответил ей в последний раз Николай, когда, стоя перед зеркалом, Александра поправляла на своей шее ожерелье. Император же сидел на одном из кресел, держа в руках открытую коробочку с шляпкой, в которой его супруга планировала появится сегодня на публике.

— Я буду поздно. – заметила Императрица, повернувшись к мужу. Она подошла к нему, взяла шляпку и снова повернулась к зеркалу. – Даже очень...

— Я так и рассчитывал. Нужно же будет обязательно остановиться, поболтать с кем-нибудь, рассказать о новой шляпке... У меня не меньше дел.

Александра хихикнула, прикрыв ладонью рот. Что ж, ей явно не выиграть данный спор. Она не лезла в дела своего супруга... Не хотела, больно ей нужны были лишние заботы. Доверяла. Да и сам Николай никогда не болтал лишнего.

Спустя пять минут Император уже помогал своей супруге, накидывая шубу на ее худенькие плечи, целовал лоб и поглаживал руку в белой перчатке. Она же ласково улыбалась и немного грустным взглядом смотрела на него всю дорогу до своего экипажа. И только когда Александра уже сидела в карете, но все еще держала мужа за руку, она решилась заговорить.

— Будь осторожен. Не забывай проветривать хоть немного. У тебя так душно, право! – говорила Императрица и медленно ее ладонь выскользнула из слабой хватки мужа. Она медленно выдохнула. – Еще и запах этот... Сам же чувствуешь.

— Конечно, ma chère. Я уже приказал с ним разобраться и все должно быть хорошо, к твоему приезду точно. Ни суеты, ни запаха. – в последний раз Николай улыбнулся жене, смотря в ее беспокойные глаза. – Расскажешь мне о постановке… J'aime écouter tes histoires. (Я люблю слушать твои рассказы.)

В кабинете было душно, даже несмотря на то, что Николай приоткрыл окно. Странный горелый запах преследовал его, то отходя на задний план, то возвращаясь вновь, но сильнее, резче.

— Нет, это просто невозможно! – Император встал со своего места, подошел к окну и открыл его настежь. Холодный воздух тут же ворвался в комнату и Николай, не удержавшись, вздрогнул всем телом. Зима, как никак! Но он с наслаждением вдохнул, радуясь, что навязчивый запах дыма наконец отступил на второй план.

Пришлось ему вернуться за стол, снова взять в руки перо, которое уже, казалось, оставило ощутимый след на пальцах, и с головой окунуться в бумаги. Дело шло очень медленно. С вниманием Николай читал каждую строчку, но ни одна не оставалась в его сознании дольше положенных 5 минут. Частично мысли его были заняты более важными делами, более важными персонами, чем те, чьи имена изредка мелькали на листах.

Николай просидел около часа, запершись в своём кабинете. Он никого не принимал, даже когда стучались. Еще так требовательно, настойчиво! Только когда прикрикнул - отстали. Император иногда вздыхал, откладывал перо и снова шел к окну, вдыхая свежий запах снега… Какое-то время свежий.

В нос ему снова ударила отчетливая гарь. Николай поморщился и отошел от окна так резко, что чуть не запнулся о собственную обувь. «Откуда?» – крутился в его голове логичный вопрос. В дверь снова постучали, но на этот раз Николай не стал прогонять. Он, наоборот, подлетел к двери, открыл чуть дрожащими руками и уставился на своего камердинера. Слуга выглядел слишком уж беспокойно и, не дав императору даже открыть рот, начал говорить срывающимся голосом.

— Ваше Императорское Величество! Вам необходимо покинуть дворец сию же секунду!

— Что случилось? Докладывай, я жду. – сказал император, вот только той уверенности, того раздражения в его голосе уже не было.

— Так…горит, Ваше императорское Величество. Горит Зимний. Я присылал вам доложить раньше, что запах усиливается, а сейчас… Сейчас то точно поздно. Там на первом…

Горел. Зимний дворец действительно горел, безошибочно, и огонь распространялся со страшной силой. Николай с ужасом увидел, что из-за дыма показались первые крупные языки пламени. А ведь еще полчаса назад все было хорошо... Возможно. Черт же дернул его запереться в своем кабинете!

— Господи... – только и прошептал Николай. Он бросился на первый этаж, сомневаясь во всем, что ему сказали до последнего... Но на первом этаже все было плохо.

Пространство потихоньку заполнялось чёрным дымом, слышались крики, топот десятка ног тех, кто пытался бежать или тушить возгорание, но все было бесполезно.

Горел. Зимний дворец действительно горел, безошибочно, и огонь распространялся со страшной силой. Николай с ужасом увидел, что из-за дыма показались первые крупные языки пламени. А ведь еще полчаса назад все было хорошо... Возможно. Черт же дернул его запереться в своем кабинете!

Николай отступил назад на пару шагов по лестнице. Бежать, туда же, обратно на второй, открыть все окна и укрыть самое ценное. Не бумаги, не собственные вещи, не ордена. Не его безопасность, не его "личное" беспокоили Императорское Величество.

Дети.

Первой и единственной мыслью были они. Его дети... В голове сразу всплыл образ, как его маленький сын только-только научился выговаривать "л" на прошлой неделе.

— Господь Бог! – Николай бросился в сторону детских комнат, не думая о том, чтобы позвать на помощь. Кажется, он даже не помнил того, что он император всероссийский, ведь один его приказ - и всего слуги бросились бы в пожар, жертвуя собой ради его чад, него самого. Но он не мог доверить их чужому, лично не убедиться в их здравии. И потому бежал.

Дым уже поднимался с первого этажа вслед за ним, и все мысли были заняты одним: лишь бы успеть, лишь бы они были там. А еще тем, почему, почему ему не доложили о возгорании раньше, почему не стучались как ошпаренные в первые минуты, а позволили сидеть.

Император ворвался в детскую, распахнув дверь так, что она чуть не отлетела обратно в него. Его младший сынишка, Михаил, сидевший на мягком ковре, с недоумением уставился на отца. Тут же из-за кресла выбежал Низи (Николай Николаевич) с игрушечной шпагой.

— Где ваши сестры? – только и спросил Император, пытаясь перевести дух, опершись на дверь. Сердце колотилось так, что становилось больно в груди. Но страх перевешивал. – Где?

— В комнатах отк'ывают окна, папенька... – ответил пятилетний Низи. Он поднял с пола Михаила, инстинктивно прижимая его к себе. – Так душно...

Николай молча подошёл к сыновьям и прижал к себе в коротких, но крепких объятьях. Как же это было трудно, сдерживать дрожь.

— Все будет хорошо... Скоро сюда придут слуги, помогут вас увести. Ничего не берите кроме пальто, на улице холодно... Ольга! Прошу, проследи за ними.

Вышедшая на встревоженный голос отца, Ольга стояла в дверном проеме в свои покои, где, судя по голосам, суетились и другие сестры. Николай двинулся к ней, стер слезы с бледных щек и наградил ласковым поцелуем в лоб.

— Папа... Неужели горим? – тихий детский голос заставил Николая замереть, не успел он даже губ отвести от лба дочери. Снова поцелуй, еще один в щеку, второй. Усы заставляли девочку морщиться, но она не отстранилась.

— Прелесть моя... Все будет хорошо. Но…да. – наконец ответил он, кивнув. Вопреки его мыслям, княжна не упала в обморок, а только посмотрела куда-то за отца, на своих братьев. – И вы должны сейчас бежать. Бери сестру и своих братьев, шубы первые надевайте и бегом. Я вас передам слугам, а…

— А ты, ты папенька? – неожиданно раздался голос Константина. Николай обернулся: сын его стоял уже в шубе, держа за одну руку Низи, которому всунул сразу два детских пальто, а за вторую - Михаила, и смотрел на отца с серьёзным лицом и хмурыми бровями. – Почему ты не с нами?

— Мне нужно будет вернуться... Но все будет хорошо, я успею. Огонь не распространится так быстро. Александра! Если открыли окна, то прошу, выбегай.

Девушка послушно выбежала из покоев, взяв с собой шубу не только для себя, но и для сестры. Николай пересчитал всех – пятеро... Сначала Император, честно сказать, испугался недостачи еще двоих, и только после того, как успел подумать обо всем самом ужасном, вспомнил, что и Александр, и Мария поехали с его женой. Короткий выдох, кивок - можно идти.

Быстрым шагом Николай повел за собой детей. Господи, с какой скоростью разрастался этот пожар. Николай с ужасом наблюдал за пляшущим черным дымом в конце коридора. Так засмотрелся, что сначала даже не услышал шагов нескольких человек и чьи-то испуганные голоса.

— Ваше... Ваше Императорское... – попытался обратиться к нему запыхавшийся слуга, во время того, как другой хватал на руки четырёхлетнего Михаила, который уже начал тихонько плакать от тревоги, что поселилась в его детском сердце.

— Нет времени. Выведите их, быстро! «Мне нужно вернуться», —уже тише произнес Император, наблюдая за тем, как его детей уводят нянечки, как слезы безутешно катятся по щекам Александры, и как ее придерживает за плечики Ольга. – Откройте все окна, которые видите, это поможет затушить пожар быстрее. Слышали?

— Да, Ваше Императорское Величество…Но может с вами?..

— Нет. Мой приказ для вас прозвучал недостаточно чётко?

Слуга замолк, но подчинился императорской воле. Он подбежал к одному из окон, начал его открывать, попутно крича нянечкам, чтобы они уводили детей быстрее. И уже через минуту детский плач стих, так же, как и стук женских каблучков.

Николай уже не слышал. Он бросился обратно, к собственным покоям, прикрывая рот рукой. Дым начинал уже щипать глаза, дышать становилось трудно. Император ворвался в свои покои, отворив настежь дверь. Окно было слабо приоткрыто, и он не удержался от громкого ругательства. Николай бросился к окну, открыл его и высунулся чуть ли не полностью. Чуть вдалеке виднелись силуэты слуг с его детьми, но голосов их было не разобрать. С первого этажа доносились крики и ругань, видимо, огонь оказалось затушить гораздо труднее, чем предполагалось.

Император еще несколькими вдохами перехватил свежий воздух, а после бросился к столу, на котором лежали стопки бумаг. Он скинул со стола все самое ненужное, глазами ища под кучкой бумаг одно единственное письмо. Письмо Александра Бенкендорфа: он уехал на неделю, всего неделю, но все равно писал письма в Петербург. Это было одно из двух его писем. Первое было сухое, официальное, оно улетело на пол вместе с ненужными листами, а второе... Письмо от души, от самого сердца. Обычно, они были полны неловкой нежности, личных вопросов. Николай не успел его распечатать, хотел сделать это позже, после докладов, чтобы окунуться и насладиться сладкими строчками полностью. Император с трудом нашёл его на столе, тут же с силой прижал к груди, не замечая, как сминает конверт. Он не позволил себе больше нежностей, не время. Николай сунул письмо во внутренний карман мундира и, не глядя, ринулся в коридор из покоев.

Николай почти сразу оказался в темном, почти чёрном облаке из обжигающего дыма. Везде была эта чертова темная пелена. Под ногами хрустели обломки чего-то уже тлеющего, но Николай не видел, чего именно. Он тут же зажал рот тканью мундира, пытаясь дышать через нее, и по памяти бросился к ближайшему выходу, который, как он надеялся, должен был быть не так сильно задымлен. Глаза щипало, слезы подступали, но Николай не позволял себе их пролить. И только спустя пару шагов он понял, что дым лишь сгущается. Почти в это же мгновение прямо перед ним вспыхивает высокий язык пламени, чуть не опаливший лицо Романову. Он бежал не туда. Быстрым шагом, пытаясь убраться как можно дальше от пламени, пришлось отступить и только надеяться, что открытые окна спасут, воздух…

Своими собственными слезящимися глазами Император увидел, как огонь переползает на паркет.

По щекам покатились слезы.

Николай стер их, не желая показывать слабость даже себе. Он отступил к стене, не зная куда бежать, уже давно потерявшись в пространстве, и тут же отшатнулся - та была горячая, будто готовая вспыхнуть в ту же секунду... Проклятые деревянные дымоходы, они уже не просто горели, а, скорее всего, уже дотлевали! Николай громко прокашлялся в рукав мундира, утёр вновь выступившие слезы и пошел вперед, выставив одну руку перед собой. Только бы дойти к выходу... Ему знать ничего не хотелось о том, что там происходит за стенами.

Но слева что-то громко хрустнуло, потом послышался надвигающийся треск. Сначала опилки, мелкие, острые камни попадали на лицо, а после дала трещину и сама стена. Николай не видел, только слышал и чувствовал. Чувствовал, как в спину ударяет что-то, как он запинается, падает и... Крик боли уже невозможно сдержать.

На ноги упало что-то тяжёлое, горячее и тлеющее. Николай попытался выдернуть ноги, но тело слишком ослабло. Он чувствовал, как ткань медленно начинает нагреваться, жечь кожу, как давит то, что на него упало... Николай подумал, что это какая-то балка или укрепление стены. Хотя какая ему уже была разница?

Жгло ноги нещадно. Громко вскрикнув, Николай снова попытался вытянуться вперёд, но лишь вдохнул дыма и закашлялся, падая лицом на грязный пол. Отчаянно хотелось встать, побежать сквозь дым, позвать на помощь, но из горла вырывались только стоны. Он чувствовал, как медленно подбирается огонь. Не то с боку, не то позади него... Или вовсе сверху. Уже не имело значения.

«Лежа под обломками... Под обломками Зимнего, дома моего, дома моих детей...» – мысли путались хуже пальцев в тлеющей трухе, что обещала вспыхнуть с новой силой, стоило только источнику жара подобраться на метр ближе. – «Как же иронично».

Николай уже не пытался сдерживать слёзы. Дым был повсюду, лез в нос, в глаза и в рот. Слезы падали на теплый пол, застревали в усах, влага едва ли облегчала участь. Секундное облегчение было несравнимо с тем пониманием, которое держал в своей душе Император. Оно ударило его внезапно, еще тогда, когда он увидел, что выход, почти единственный, потонул в пламени, но до последнего не хотелось в это верить. Вот что делает желание жить с людьми... Заставляет метаться среди обломков, обжигаться, рыдать, кричать. И все. Ах, было бы это желание волшебным, но нет. Никаких способностей, никого волшебства и второго, да черт с ним, даже первого шанса не даёт! Только отбирает надежду. На жизнь. Пожалуй, это самые мучительные минуты.

— Прости меня Саша. Если сможешь. – усмешка сорвалась с пересохших губ и тут же император закашлялся, роняя голову. Больше сил не было держать, точно так же, как и смысла. В щёки, в губы впились мелкие занозы и горячие опилки, усы теперь только жгли, готовясь опалить каждый сантиметр кожи рядом с ними. И непонятно, непонятно же к какому Саше было это обращение: к жене - к душе его, или к жандарму - к его любви.

Пламя прожгло его мундир, и теперь жарило кожу предплечья. Николай вскрикнул, чуть выгнувшись, но так и не смог пошевелить нижней частью тела, чтобы увернуться хоть немного дальше от огня. В ужасе он опустил глаза, но сквозь плену слез и дыма не смог разглядеть своих ног - только их очертания, что были засыпаны обломками, придавленные чем-то тяжёлым. Он уже не хотел разбираться чем... Император только жалобно проскулил: ожог, перешедший уже и на плечо, возвращал его в реальность, заставляя чувствовать. Боль. Острая, жгучая и невозможная. Николай слабо трепыхался, пытаясь затушить самого себя об пол, но только делал себе больнее. В руку, что уже и так была красная, с пузырями от ожогов, впивались щепки, любое касание причиняло новую боль, от которой шли перед глазами круги. Император закашлялся, вскрикивая, вытягиваясь и вновь пытаясь отчаянно вдохнуть хоть немного воздуха. Пламя обожгло бедро.

Руки дрожали так, что он не мог больше контролировать свое тело... Он мог только хрипеть, жалобно и тихо, слушая, как все ближе и ближе подкрадывается к нему огонь. Он считал секунды: сколько еще сможет продержаться, сколько еще он сможет чувствовать и главное - сколько же ему осталось страдать.

Медленно его сознание все же уплывало. Уплывало от боли, от этой тяжести, от мыслей о том, что с ним будет... Уже не было надежды. Не было принятия. Только одна спасительная мысль, посетившая его в самый последний миг, с последним хриплым вздохом: что где-то там, где не будет боли и этого удушающего запаха, Николай снова встретит его. Он перевяжет императорские руки, он выведет его на свежий воздух, он покажет ему весну и первые ручейки, пение птиц и солнце, которого сам не любил и от которого часто так умилительно морщился... Он снова прошепчет в светлые волосы что-то о любви, о том, как император вкусно пахнет, о том, что тот снова перенапрягся и ему нужно больше отдыхать, о том, что он возьмёт на себя большую часть обязанностей. Что будет следить. Что будет рядом. И что все будет хорошо.

— Николай Павлович!? Мать же вашу, вот он! Николай!