Не доверяй смертным

Вуаль истончается, становясь похожей на дрожащее марево. Ещё две секунды до полуночи, ещё одна — и вуаль исчезает. Дилюк делает шаг из прохлады своего мира в густую, плотную ночь мира людей.

Воздух обрушивается на него стеной — тяжёлый, многослойный. Запах жареной пищи, пыли, духов и человеческого пота. И сквозь это — резкий, знакомый до мурашек аромат. Железно-сладкий, с горьким послевкусием. Кровавый виноград. Ягоды, что гроздьями растут на холмах его поместья. Отец говорил ему: «Когда-то мы пили сок с таким же вкусом, но добывать питьё становилось всё сложнее. С тех пор, как они, люди, выгнали нас из своего мира, ими удаётся полакомиться раз в год. А пока пей это».

Дилюк вздыхает. Хорошо, что он напился перед тем, как идти на свою первую вылазку. Это притупляет охотничий инстинкт, оставляя лишь холодное любопытство. Даже старшие вампиры, приходя в мир смертных, предпочитают действовать хитрее, а не нападать в лоб.

Он делает шаг, затем ещё один. Стук его каблуков смешивается с боем барабанов, лира звенит в руках музыканта и зовёт танцевать. Дилюк музыку игнорирует, но жители этого мира охотно поддаются её магии. Монстры хватают за руки призраков, призраки — ведьм, в хоровод попадают оборотни. Вот только на призраках болтаются простыни, у ведьм почему-то зелёная кожа и шляпы с блёстками, а у оборотней по две пары ушей — человеческих и волчьих. Дилюк обходит площадь, подмечая каждую деталь. Маски скрывают лица, но не шаткую, шумную сущность смертных. Их сердцебиение дополняет ритм и отзывается в ушах мягким барабаном.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

В свои сто лет Дилюк не представляет, что такое вгрызаться в шею кому-то кто умеет говорить. У людей такая же походка, такой же смех, столько же пальцев на руках, и они все такие разные. Красивые. Даже в костюмах они выглядят как благородные вампиры со страниц книг — каждое движение словно штрих кисти по холсту. Поднимая бокал, прикрываясь веером, совершая реверанс — легко и искренне. Они не похожи на свиней с тупыми лицами, визжащих ради куска хлеба.

Всё совершенно не так, как ему…

Дилюк вовремя отшатывается, плечом врезаясь в столб. Мимо проходит группа зомби. Их одежда липнет к телу, а грим стекает по шее. От них несёт едкой кислотой пота и перегара.

«Ладно, — мелькает у него мысль, — эти действительно мерзкие».

Он вновь вздыхает, заставляя мышцы расслабиться, и движется дальше, вглубь празднества.

«Не доверяй смертным», — звучит в памяти заученное, как молитва, наставление.

Я и не доверяю. Я просто смотрю. Изучаю поле. И, быть может, в следующем году я вернусь.

Взгляд падает на пару, раздающую детям яблоки в карамели. Детишки в костюмах вампиров вонзают фальшивые клыки в мякоть.

Вернусь не с пустыми руками.

Он смотрит на часы. Десять вечера. Вуаль вновь станет плотной с первыми лучами солнца, но пока время ещё есть. Хочется прожить эту ночь. В конце концов, не он здесь зло. Есть и другие, кто сегодня навестит этот мир.

Дилюк вливается в празднество, и любопытство толкает его ко всем палаткам на фестивале. Он пробует сладости, липнущие к клыкам, пьёт пунш, обжигающий горло. То выигрывает плюшевого дракона, закинув все кольца на палку, то задерживается у кукольного театра, где разыгрывают сценку про зомби и смелого рыцаря. Дилюк смеётся, когда рыцарь падает, и его съедают — вот бездарь! Нет бы превратиться в летучую мышь и улететь?

Дракона он дарит плачущей девочке, у которой улетел воздушный шар. Он настолько похож на остальных, что у её брата нет вопросов ни к его фраку, ни к ярким, как огонь, волосам, ни к глазам цвета граната, ни к бледной коже. Но даже если бы спросил, Дилюк не смог бы съесть малышку. Портить такую красоту считается кощунством!

Когда малышка наконец улыбается, он отходит к столикам, берёт бокал, чуть отпивает, смотрит на часы. Полночь.

— Ауч!

Кто-то врезается в его плечо. Дилюк шатается, бокал выпадает из рук и разбивается.

Не разбивается. Краснокожая рука ловит его прежде, чем стекло коснулось брусчатки. Лицо незнакомца оказывается близко к лицу Дилюка. Рога, изогнутые, как у барана, обрамляют лицо. Из-под повязки на правом глазу выбивается прядь цвета лунного серебра.

— Ох, простите, владыка, — незнакомец смотрит на его клыки, затем облизывает свои, моргает. Из-под ресниц виден глаз-звёздочка. — Я вас совсем не заметил в этом мареве.

Дилюк перестаёт дышать. Лёгкие застывают. Кто сказал, что вампирам не нужен кислород? Он вдыхает, и грудь заполняют запахи полусладкого вина, свежей мяты и чего-то глубокого, древесного, мускусного. Во рту тут же скапливается слюна. Вампирское сердце, насыщенное кровавым виноградом, пропускает удар. Самое интересное, что Дилюк фоном слышит пульс окружающих людей, но определённый, принадлежащий существу перед собой, уловить не может.

Перед ним настоящий демон?

— Первый раз тут? — спрашивает незнакомец.

— Да, — честно отвечает Дилюк. Щёки краснеют, прямо как у смертного. Проклятый кровавый сок.

Демон издаёт короткий бархатный хмык:

— Тогда добро пожаловать в Мондштадт, город вина и свободы!

Дилюк кивает, всё ещё пойманный в ловушку этого глаза-звёздочки. В тот же миг незнакомец чуть отстраняется, подносит его же бокал к носу, нюхает и морщится, будто учуял не пунш, а уксус.

— А н-нет, — тянет он, и в голосе проскальзывает брезгливая нота, — такое тут пьют только бедняки. Пойдём, я покажу тебе настоящее, первоклассное вино, достойное королей.

И Дилюк идёт. За вином. Исключительно за вином. Он ведь тоже своего рода король, просто будущий.

Незнакомец представляется: «Кэйа», — берёт его за руку и ведёт сквозь толпу. Дилюк интересуется, настоящее ли это имя, ведь обычно демоны себя не называют. Ведь знание истинного имени даёт власть. Возможность контролировать. Заставить демона делать всё, что захочется. Отец говорил, что в их армии когда-то были рабы-демоны.

Но демон щурится:

— Для тебя — только истина.

И Дилюка бросает в жар. Ведь если верить романам, демоны называют своё имя только возлюбленным. Но почему Кэйа открылся ему? Быть того не может. Они знакомы меньше минуты.

Лжец! Демон наверняка лжет, манипулирует, хочет отследить реакцию и проверить, как вампир поведёт себя: использует ли знание для своих потаённых желаний? Дилюк слизывает эти желания с острия клыков — покусать бы его, наказать за нахальство. Но нет, он не такой. Он обещает себе быть не таким и прогоняет тлеющее предвкушение с кончиков пальцев.

Но кожа демона распаляет его вновь. Тепло ладони обжигает ледяную ладонь вампира. Все приличия и условности его воспитания улетучиваются, когда взгляд скользит от широких плеч до узкой талии, стянутой корсетом. Каждый шаг сопровождается перекатом бёдер, хвост сапфировых волос качается в такт стуку каблуков. Туда-сюда, туда-сюда. Дилюк смотрит на кончик, загипнотизированный, и поздно замечает, как они заходят в таверну.

За столик им приносят вина, вяленое мясо и сыр. Час ночи. Кэйа рассказывает об особенностях вкуса и выдержки, о чудесных виноградниках, что растут на холмах вдалеке от города, о солнце, наполняющем ягоды соком. Слышать это удивительно, ведь в мире Дилюка всё зеркально: кровавый виноград выращивают в холоде и под луной, днём укрывают от красного солнца. Дилюка и назвали в честь него — Рассвет, в цвет смертоносного светила.

Кэйа смеётся почему-то, качает головой. Не верит? Но всё это настоящее, как настоящие здесь запахи: и тот же сыр, то же мясо, и те же специи. И жар, пронзающий всё тело, самый-самый настоящий из всего. Кэйа кладёт ладонь ему на колено, гладит прямо здесь, пускай и под столом, но на людях. От этого кожу жжёт.

Бесстыдник. Настоящий демон. Только похоть на уме. Они, вампиры, выше этого! И им не нужен секс, чтобы размножаться, они выкармливают потомство кровью, а потом…

Рука ползёт выше по бедру. Взгляд у Кэйи не меняется, а вот сердцебиение Дилюка обгоняет секудные стрелки с такой скоростью, что кажется, будто время вокруг нещадно замедлилось. Все звуки вокруг затихают, прочие людишки перестают интересовать. Есть только неизменный, как аксиома, глаз-звёздочка, и ползущие прямо в пах мурашки. О, Кожанность Летучая, ещё никто никогда не касался его королевского тела вот так. А Кэйа легко позволяет себе это, ощутимо и с нажимом ведёт ладонью почти до паха, прогибая ткань брюк. И когда Дилюка окончательно парализует, когда он готов принять его пальцы выше, ощутить их, Кэйа опускает ладонь обратно до колена.

Дилюк отмирает с выдохом. Почему? Он не захотел рискнуть?

Кэйа смеётся, этот мягких и бархатный звук раздражает, испытывает терпение вампира. Терпение, которого у молодого принца нет, хотя он и учился ему более столетия. Дилюк ищет, чем себя занять, отпивает еще вина. Душно. Жарко то ли от камина, то ли от демонической ауры. Он тянется к жабо, хочет немного ослабить завязки, давящие на шею, но Кэйа его жест считывает раньше. Он сам забирается под рюши, поддевает ворот пальцами и тянет. Тянет на себя.

Дилюк сглатывает. Их дыхание щекочет лица друг друга.

— Ну так что, Дилюк, — Кэйа будто поёт, — позволишь мне стать твоим проводником в мир истинного удовольствия?

После этого вампира коротит, как от удара молнией, и он понимает, что разведка окончательно провалилась.

По пути к дому руки Кэйи успевают побывать на ягодицах и талии. Они обжимаются, трутся друг от друга и целуются так пряно-сладко, что аж дрожат ресницы — ничего вкуснее Дилюк не пробовал. Он никогда не сминал ничьих губ, но губы Кэйи кажутся самыми мягкими. Он никогда не лизал ничей язык, но язык Кэйи в собственном рту пьянит крепче вина.

Кэйа крадёт его дыхание, изучает его рот. Мокрое тепло завораживает так, что последние сомнения тают, как сахарная вата, и уже становится не до морали. Разве можно целоваться так? Чтобы, как в книжках, в которых он тонул, теряя разум — впервые потеряться с незнакомцем? Кэйа завладевает его вниманием, обводит языком клыки, и от этого в голове вспыхивают звёзды.

В парадной они собрали все углы. На лестнице — чуть не упали, сплетаясь в объятия. На пороге Дилюк чувствует барьер, который не пускает в чужое жилище, словно на грудь положили камень. Сжав чужую ладонь крепче, он просит:

— Пригласи меня.

Кэйа удивляется, но приглашает. Тяжесть невидимого камня исчезает.

Кэйа прижимает Дилюка к дивану. Потертый бархат холодит сквозь ткань фрака, но губы на шее согревают. Тёплое дыхание оседает на коже паром. Язык скользит по жилке, и Дилюк слышит, как его собственное неживое сердце вырывается из ритма, оглушительно стуча в ушах.

В одежде становится тесно.

— Мы правда это сделаем как люди? — спрашивает он.

Кэйа выправляет его рубашку из брюк:

— А мы можем не как люди? — улыбается и расстёгивает пуговицы. — Я думал, тебе нравится, когда я делаю так. Ты против?

Пальцы Кэйи опускается к паху и, наконец, сжимают, что есть сил. Дилюк стонет. Удовольствие взрывается, разносится волной до кончиков волос. От Кэйи пахнет настолько восхитительно, что он сам бы полакомился им.

— Просто… это дико. Варварски…

Смех Кэйи оглушает. Смех сладостью ложится на шею. Смех лижет ухо и прикусывает мочку. Или это зубы?

— Какая глупость, — голос Кэйи просачивается в голову и оседает в голове пыльцой. Подчиняет. — А даже если так, я хочу очень по-варварские вылизать тебя везде.

Внутри всё сжимается. Дилюк цепляется за плечи Кэйи, когда тот вновь его целует. Затем происходит что-то невообразимое: грудь и соски подвергаются ласке. Кэйа всасывает, щиплет, щекочет. Тело Дилюка ёрзает, дрожит, сжимается. Кэйа высвобождает ноги от одежды, всасывает член, причмокивает. Дилюк выгибается, путается в его волосах, хнычет с непривычки.

Имя. У него есть имя! Может, приказать ему? Воспользоваться доверием демона? Но глупый, молодой вампир лишь двигает тазом в напористый рот. Не приказывает — молит большего.

Кэйа очень понимающе накрывает его собой. Приятная тяжесть сверху разжигает сильнее, от трения члена о брюки искрит. Вздохи, дрожь. Дилюк раздвигает ноги, открывает самое уязвимое место. Он не знает, чего хочет, принцу не положено так себя вести. Он просто просит сдержать слово. Просит показать то самое истинное. И демон тоже оголяется — настолько он искренен. Его тело оказывается смуглым, цвет кожи отличается от кожи рук, но Дилюка едва ли это волнует.

Пальцы, скользкие от смазки, погружаются внутрь. Медленно. Невыносимо. Первое касание к внутренним, сверхчувствительным стенкам заставляет всё тело сжаться. Когти впиваются в диван, ткань рвётся. Боль. Острая, кратковременная, прожигающая нервные окончания, как удар током. Дилюк шипит, откидывая голову, мышцы живота напрягаются. Но Кэйа не отступает. Его палец замирает, давая телу привыкнуть. Он превращает боль в тлеющий, странный жар. А потом начинает двигаться.

Медленный, растягивающий, неумолимый ритм. Дилюк смотрит, как его бёдра и живот оказываются испачканы красной краской, видит как напряжены мышцы на руке любовника, и как сосредоточенно его аристократично точеное лицо. Это самый красивый демон, какой только мог возродиться в геенне. Второй палец присоединяется к первому, и боль снова вспыхивает, но теперь она приглушена нарастающим давлением. Давление находит нервы внутри. Сладость простреливает внезапно, словно Кэйа нашёл самый эпицентр удовольствия. Собственное дыхание становится громким и хриплым в тишине комнаты. Дилюк больше не слышит ничего — ни уличного гула, ни зова крови, только эти влажные, чавкающие звуки, что высекает любовник из его тела. И тихий, ободряющий шёпот у уха. Мир сужается до точки — до жгучего трения, до обещания, что прячется за этим нарастающим дискомфортом. До осознания, что он, принц мира теней, сейчас распят, уязвим и полностью принадлежит демону. Главное что не человеку.

Вскоре пальцы заменяет член. Кэйа вторгается медленно — так же медленно, как Дилюк когда-то начинял мясо кровавым виноградом. Только там сок стекает по рукам, его можно вкусно слизать. Кэйа же слизывает стон с его губ. Он будто вытаскивает его душу, и с мокрым звуком вторгается внутрь. И снова, и ещё раз. Голоса сливаются в одно. Хрипы, вздохи, имена.

Так хорошо…

Голова кружится, бёдра и таз затапливает жидким пламенем, всё сосредотачивается там, на трахающем его члене. Дилюк выгибается навстречу, вонзается когтями в плечи, но Кэйа вдруг шипит.

Оба замирают и открывают глаза. Дилюк видит кровь. Чует кровь. Вязкую, человеческую, как расплавленный металл. Кэйа видит его раскрасневшиеся глаза и удлинившиеся клыки.

— Ты человек, — выдыхает Дилюк, от осознания внутри всё тлеет.

— А ты... чёрт, ты правда вампир! — ещё больше удивляется Кэйа.

Они смотрят друг другу в глаза. Что делать? Они так безбожно сплелись воедино, но это неправильно. Никто не поймёт. Нельзя доверять смертным!

Даже если Кэйа пахнет самым вкусным мятно-кровавым мороженым на свете, никто не оценит стремление принца Дилюка Рагнвиндра заниматься сексом с едой!

Вдруг его пронзают вновь. Резко. Вышибая искры. Крик. Наслаждение. То, что начинало тлеть, разгорается в нём с новой силой, становится до беспамятства восхитительно. Кэйа двигает тазом быстро, он загоняет член до конца, до громких шлепков паха о ягодицы. Вместо того чтобы испугаться хищника, он вжимает его в постель и, выплюнув искусственные клыки, кусает в шею.

Дилюк аж пищит, сладость боли смешивается с аппетитным запахом и трением о простату.

— Значит, я буду единственным смертным, кто смог завалить вампира в постель.

Дилюк, желая ответить, открывает рот, но заходится стоном. Ритм ускоряется. Его спина елозит по дивану, руки цепляются за спину без намерения царапать. Просто пусть это продолжается. Пусть не останавливается. Это слишком хорошо.

Кэйа…

— Кэйа!..

Кэйа заполняет его своим семенем, когда из Дилюка выжимают оргазм. Они оба остаются уставшими, удивлёнными, но не спешат покидать друг друга. Только сейчас вампир понимает, что сердце у Кэйи есть, и оно бьётся — в унисон с его собственным. Приложи руку к груди, надави, почувствуй.

Дилюк наконец чувствует. Это чудо, шанс один на миллион, что их ритмы будут едины. Грудь Кэйи пачкается кровью. Его грим поплыл от поцелуев. Дилюк усмехается. Проклятье. В его случае зря он отправился на разведку. Зря пришёл в этот мир. Ведь он настолько смущён, что хочет исчезнуть и больше тут не появляться. Это был его первый раз! И страшно осознать, даже на секунду представить весь объём совершенной им ошибки!

Нельзя доверять. Нельзя оставаться.

Дилюк спихивает с себя человека и тут же садится, поджав ноги. А где его фрак?

— Ты! Ты должен бояться меня! — кричит он, а сам ищет признаки охотников на вампиров.

Где его кол? Чеснок? Крест?

— А почему ты боишься меня! — Кэйа не спрашивает, тоже кричит. — Я думал, вампиры довольно сильны.

Дилюк накрывает лицо ладонью. Ох уж эти слухи, книги, человеческая культура. Россказни трусов сделали их, вампиров, чудовищами.

— Сам подумай, сбежали ли б мы в другой мир, будь настолько опасны?

Кэйа открывает рот, но сразу захлопывается. Хмурится. Тишина. Теперь, если Дилюк очень хорошо сосредоточится, он услышит как человеческое сердце успокаивается и замедляется. Значит, Кэйа перестает нервничать.

И вот секунды спустя он действительно хохочет в ладонь, качая головой.

— А, то есть вы на самом деле слабенькие? — издевается. — И кровь пили поди с разрешения?

Последнее слово оказывается лишним. Дилюк скалится, садится на колени, обнажив клыки, и бросается на человека, чье сердце вновь ускоряется. Сейчас он ему покажет, кто тут слабенький! И кто тут будет пить кровь с разрешения!

В борьбе они опрокидывают масло, вымазываются в нём. Пальцы цепляются за плечи, соскальзывают, оставляя царапины, Кэйа же пихается и почему-то смеётся. Бесстыдник! Никакого инстинкта выживания!

Запутавшийся в одеяле Дилюк всё же побеждает и взбирается на Кэйю. Но когда он целится клыками в вену, когда дело подходит к тому, чтобы прокусить кожу, Кэйа зажмуривается и подглядывает за ним с самым жалобным — и фальшивым одновременно, — видом.

И Дилюк от бессилия скулит и тычется ему в плечо. Ну не может он никого укусить! Это даже звучит неправильно — добывать кровь из человека!

Он сползает со своей несостоявшейся жертвы, тянется за рубашкой. Губы поджаты, брови сдвинуты. Пора домой, пока голод еще контролируем, там его ждёт чудеснейший сок кровавого винограда, при мысли о котором сводит скулы. Хочется есть, пить. Секс с человеком, — у Дилюка всё съеживается от воспоминаний, — оказался утомительным.

— Останься, я приготовлю завтрак, — Кэйа садится на край дивана и наблюдает за ним.

— Нет. Мне нужно спешить.

— Пф. Куда ж ты так торопишься с утра пораньше?

Дилюк фырчит. Как же, какой абсурд, оставаться здесь со смертным. На завтрак. С утра.

Что?

Голова поворачивается к часам так резко, что в шее щелкает позвонок.

Шесть. Шесть часов утра.

Сквозь шторы мерцают первые лучи. Ночь Всех Святых закончилась. Вуаль, разделяющая миры, вновь стала плотной.

Дилюк сглатывает, поворачивается к Кэйе и понимает, что, кажется, он застрял тут на год.