Навор(черновик одной из глав)

Рынок в Горенграде гудел как потревоженный улей. Воздух загустел от смрада гнилой капусты и конского пота. Дым жаровен тёплой горечью оседал на языке, а сладковатая вонь перезрелый рыбы щекотала нос. Янко пробирался сквозь толпу, его взгляд равнодушной тенью скользил по прилавкам. Рука сама потянулась к белёсому мешку с мукой – последняя дома подходила к концу. Но что-то заставило его замедлить шаг у лотка с хлебом.

Торговец, краснолицый детина в засаленном фартуке, брызжа слюной, орал на худую девушку в выцветшем сером сарафане. На теле ткани алели шрамы грязных заплаток.

– Говорю же, не продам! Убирайся с глаз моих!

Крестьянка, больше похожая на тень, неловко переминалась сжимая пустой узелок в трясущихся руках, и тихо твердила:

– Ну пожалуйста... Хоть краюху... Я ведь...

– Прочь отсюда, бестолоч!

Янко стоял в стороне, ловя каждое слово. Цепкий взгляд не отпускал уходящую фигуру в сером.

Торговец, заметив его, фыркнул:

– Чего уставился, бродяга?! Или покупай, или топай своей дорогой! Нечего уши греть!

Железная борода опёрся на прилавок, заглянув в глаза стервеца. Их лбы едва не соприкоснулись. В нос ударил запах пота и немытого тела.

– Почему прогнал? – кивнул он вслед девушке.

Торгаш закатил глаза,будто услышал несусветную глупость.

– Прокажённая она. Все знают, – Он раскинул руки. – У кого хочешь спроси. Всех, кто ей что-то продал, беда преследует: товары пропадают, еда гниёт страшно, крысы жрут провизию.

Янко вздохнул:

– По твоему, это её вина?

– По нашему, – поправил торговец. – Да, она виновата.

– Что за проказа?

– Бесы, – от шёпота веяло холодным страхом.

Янко хмыкнул. Ему было не впервой сталкиваться с невеждами, которым проще свалить на кого-то вину, чем признать свою безответственность. Часто от нападок страдали невинные люди оказавшиеся не в том месте и не в то время.

Загрубевшие пальцы нырнули в бедную калитку на поясе, выудили пару зашарпанных медяков, и мазолистая ладонь гулко впечатала их в прилавок. Он сгрёб булку хлеба, и двинулся в толпу, где затерялась женщина, наплевав на лживые благодарности торговца.

В ворохе косынок, пёстрых платков и шапок различить серую ткань было несложно. Она крохотным бельмом мерцала на границе толпы, тонула в цветном месиве и вновь выныривала, словно пыталась набрать прогорклого воздуха в пустые лёгкие. Янко не терял её из виду, но не спешил догонять. Он сосредоточенно и неспешно пробирался через море суетящихся тел.

Рыночный смрад сменился свежей прохладой стылых переулков. Под тяжёлыми сапогами Железной бороды хлюпали мутные лужицы. Силуэт в сером плёлся между уставшими домами, отражаясь в чёрных глазницах пыльных окон.

Вновь повернув за угол, Янко увидел небрежную косую халупу. Серый подол скрылся за скрипучей дверью. Он осторожно ступил на дряхлое, залатанное крыльцо. Гниющие доски недовольно застонали. Задубелые костяшки неторопливо постучали в растрескавшуюся дверь. Тишина.

– Хозяева! – Он постучал снова.

Заскрипели половицы. Одолжение лениво плелось к незванному гостю. Звякнула щеколда. Нехотя отворилась дверь. На пороге стоял небрежно одетый мужчина, почёсывая взъерошенные сальные волосы.

– Чего надо? – сумрак взгрудился за его спиной, очерчивая острые скулы хозяина тощими пальцами, – А-а-а, ещё один знахарь, – он смерил Янко надменным взглядом, – Не поможет ничего, – он потянул дверь на себя.

Сапог Янко, возникший у притолоки, оборвал болезней плач петель.

– Что говорили знахари? – низкий бас эхом отдавался в пустой прихожей.

– Какое тебе дело? – в некогда твёрдом тенора сквозила неуверенность.

– Я не знахарь. Так что, может смогу помочь.

– Много вас таких. Все деньги вытянули. Свободного медяков нет! – Он пытался вытолкнуть носок сапога, но тот будто врос в порог.

– Денег нет, а проблема есть, – Янко дёрнул на себя дверь, едва не выдернув худого хозяина, – Дай пройти. За плату можешь не волноваться.

Мужчина горько вздохнул, покачав головой, но освободил путь, и протянул ладонь в прихожу – вынужденное приглашение.

Едва дверь захлопнулась, тени, чувствуя власть, ринулись из углов и заключили всё в свои объятия. Глазу было не за что зацепиться. Казалось, даже сонный паук в пыльной паутине источал больше жизни и радости, чем обитатели дома. Янко вошёл в комнату через покосившийся дверной проём. Неровный пол и стены, словно рассорвшиеся старые друзья, клонились в разные стороны.

Из крохотного, подёрнутого прахом времени, окошка боязливо пробирался серый солнечный свет. Освещённая растрескавшаяся печурка и чугунный котелок на ней казались запылёнными скелетами прошлого. За пустым столом, сидела та самая девушка. Безжизненный луч очерчивал контур исхудалого лица.

Она обернулась на скрип. На бородатого мужчину в иссиня-чёрном плаще.

– Кто вы? – зелёные глаза сверкнули любопытством.

– Тот кто вам нужен. Меня зовут Янко.

– Вот как... – она вздохнула, – Ну присаживайтесь, – пальцы стучали по столешнице.

– Постою, спасибо, – он потянул носом спёртый холодный воздух, – Лучше скажите, почему про вас недобрые слухи ходят?

– А вам до этого что? – послышалось из-за спины.

Девушка бросила на мужа умаляющий взгляд:

– Митрофан... Пожалуйста...

Послышалась возня, зашуршала одежда.

– Да сколько можно, Мирка?! – бурчал он, натягивая замусоленный кафтан, – Один пришёл, второй, пятый... Все они шарлатаны, только и могут, что деньги тянуть.

– Я не "все", – констатировал Янко.

– Ты куда? – спросила девушка.

– На рынок. Куплю хлеба, раз ты не в состоянии, – проворчал Митрофан и зло хлопнул дверью.

Воцарилось звенящее безмолвие. Девушка обессиленно уронила голову на ладони, и её плечи задрожали.

– Мирослава, я правильно понимаю? – осторожно спросил Янко.

Не получив ответа, он медленно сел напротив девушки. Хромой табурет потрескивал под его весом. Беззвучная истерика солёными каплями падала на сухую столешницу. Сумка из плотной мешковины и булка хлеба бережно легли между ними. Мирослава выглянула из-за ладоней. Мокрые глаза уставились на мешок.

– Это что? Зачем? – она хлопала слипшимися ресницами.

– Необходимые ингредиенты.

– Для чего?

– А вот сейчас и узнаем, – загадочно ответил он. В руке чёрным стеклом блеснула секира.

– Вы... Зачем это? – Мирослава зажмурилась будто парализованный ужасом кролик.

Янко медленно протянул ей оружие на манер зеркала. Бледное солнце бликовало в хаотичной паутине граней.

– Это обсидиан – очень редкий и сильный материал. Взгляни в отражение.

Она боязливо подняла веки. Взгляд полз по изрезанному столу, коснулся грубых пальцев, резной ручки из чёрной древесины, но остановился у лезвия.

– Смотри на секиру, – твёрдо сказал Янко.

– Смотрю.

– На камень.

Как бы она ни пыталась, глаза противились. Сновали из угла в угол, будто пытались уследить за назойливой мухой. Дрогнули тонкие руки. Пальцы стиснули воздух.

– Да что происходит?! – простонал Мирослава.

– Эта секира из Велесова камня. Вулканическое стекло в руках умелого мастера приобретает особые свойства, – пальцы звонко скользнули по бритвенно-острой кромке лезвия. – Оно несёт кару тем, кто своевольно покинул владения Велеса, – холодный взгляд впился в зелёные глаза. Но смотрел дальше. Глубже, – Карает трусов, – с прищуром сказал он, – тех, кто без его ведома проник в мир живых.

Девушка поёжилась. Она так и не смогла взглянуть на пугающее оружие.

Янко знал этот симптом. Первый и основной признак беса. Ни один не способен смотреть в бездонную тьму Велесова камня. Предстояла нелёгкая работёнка.

– Странности случались какие? – он бойко выудил из мешка небольшой ларец, сушёный корень чертополоха и толстую чёрную свечу, – Может ссор с мужем больше стало? Бедность пришла неожиданно? Захворала вдруг?

– Нет, всё как всегда... – растерялась девушка.

– Понятно... – Янко открыл ларчик. В нём оказалась сухая полынь. Грубые пальцы старательно растирали иссохшие останки растения.

– Люблю этот запах, – сказал он, вдыхая терпкую горечь.

Мирослава разразилась лаящим кашлем. Руки вцепились в края стола. Натянулись жилы под гладкой кожей.

– Дышать... Не могу, – почти беззвучно просипела девушка.

– Это пройдёт. Терпи. Не тебя мучает запах полыни.

Янко разжёг свечу от тлеющего уголька в печи, покрытого предсмертной сединой, и поставил на стол. Поднёс кривой корешок к огню чадящему чёрным дымом. Тоненький язычок пламени лениво облизывал угощение, пока оно не начало тлеть. Железная борода положил коренье перед свечёй. Тонкие струйки серого и чёрного дыма кружили в причудливом танце, сплетаясь в завораживающие узоры.

– Зачем? – послышался сдавленный хрип.

– Ты знаешь зачем, – Янко указал на грудь Мирославы, глядя в глаза. – Он знает. И боится.

– Вы поможете? – прозвучало как мольба. Как ничтожная попытка ухватиться за соломинку, когда тебя уносит бурное течение.

– Стоит попробовать, – ответил Янко, – Но ты должна делать всё что я говорю, и ни в коем случае не выходить из-за стола, как бы ни хотелось.

Девушка торопливо закивала.

– Вдохни дым.

Она не колебалась. Втянула носом, решительно и бесповоротно. И тут же лицо обезобразила гримаса истинного отвращения, будто её заставили облизнуть губы вздувшегося на солнце покойника.

– Мерзко, – она сглотнула ком подступивший к горлу.

– Для него... – напомнил Янко, – Сядь ровно, успокойся, расслабь руки и закрой глаза.

Мирослава не противилась. Железная борода не медлил. Как только веки опустились, он перегнулся через стол, и протянул руку к её голове. Два пальца легли на висок, большой – посредине лба. Свеча под ним ласкала щёку злым теплом, перед глазами вилась дымная паутина. Под указательным пальцем бился пульс.

Из его уст родился мягкий шёпот. Не молитва. Не заговор. Монотонный глухой поток слов на языке, который уже не помнили в этих краях. Слова о земле, что принимает. О воде, что омывает. Об огне, что выжигает. О ветре, что уносит. О Велесе, что возвращает своих слуг. Голос лился шёрохом сухих листьев, вибрировал скрипом векового дуба.

Пульс в виске застучал, отдаваясь твёрдыми толчками в подушечках пальцев. Кожа охладела, заразила колючим онемением кисть. Ломота карабкалась по вросшему в руку канату пульсирующей боли. Прошлое Мирославы водило бежлалостным смычком по жилам Янко, заставляя подрагивать мышцы. Призрачной изморозью ощетинились мышцы в плече, тревожно заныла грудь. Его душа вдохнула гнилостную горечь жизни девушки. Сердце подёрнулось инием обиды, но внутри теплилась ярость, стыд буравил нутро ненасытным червём, в ушах гудели сотни ссор одновременно, по лицу били острые капли ледяного дождя. Он почувствовал жар. С треском вспыхнула скула, перед глазами пронеслась тень худого кулака. Ныли рёбра, спина, на языке каталась тёплая кровь. С каждым видением подступал тьма, пока мир не сузился до пламени чёрной свечи. «Именем Велеса, явись!» – мысленно скомандовал Янко.

Девушка, некогда сидящая ровно, начала покачиваться. Кожа покрылась мурашками, задрожали губы, а затем и всё тело. Дрожь переросла в судороги. Стул под Мирославой заходил ходуном. Глаза распахнулись.

Зрачки, широкие и бездонные, смотрели сквозь Янко. Из горла вырвался звук – не её голос. Низкий, сиплый, булькающий:

– Уходи, колдун... Не твоё это дело...

На лихорадочно-горячем лбу выступил пот.

– Не твоё это тело, – произнёс Янко, перейдя на обычную речь, – Уходи туда, откуда пришёл.

Девичье лицо исказилось смесью страдания и злобы. Она попыталась встать, но ноги лишь приподняли табурет – руки цепко держали его.

– Её тело! Её жизнь! – прошипел голос. – Боль! Стыд! Я – её правда! Её гнев!

Оно заламывало шею, силясь избавиться от прильнувших пальцев, но Янко не отступал. Его взгляд, тежёлый и неумолимый, был прикован к пустым глазам, где капашилась тьма.

– Правда не должна пожирать. Гнев – не должен править. Ты – не защитнки. Ты – лживый тюремщик. Именем Велеса, прочь!

Раздался мерзкий, клокочущий, но искренний смех.

– Ещё один шарлатан! Забирай свои цацки и проваливай! – завопили сотни голосов, – Даже имени не знает, приблуда!

Пальцы девушки со скрежетом оторвались от табурета. Руки вцепились в край стола. С сорванных ногтей сочилась кровь.

– Твоё имя написано пламенем, – с тенью улыбки молвил Янко.

Взгляд бездонных глаз медленно опустился на свечу.

– Где...

Правая рука вынырнула из-под стола. Всё это время она скрывала секиру. Лезвие со свистом вспороло воздух. Гулко вонзилось в стол. Дрогнувший воздух затушил пламя. Бездонные глаза отразились в чёрном зеркале обсидиана. Нечто попыталось вскочить, унести ноги, но лишь опрокинуло табурет и неуклюже пало на колени. Пленённый взгляд не отрывался от Велесова стекла. От окна в иной мир. Родной дом беса.

– Лжец... – простонали надломленные голоса.

Мирослава обмякла и тряпичной куклой повалилась на пол.

Онемевшая рука бездушным канатом рухнула на стол, бряцнув окоченевшими костяшками. Янко сел, оперевшись на здоровую руку. Голова склонилась над столом, едва не коснувшись лбом щербатого дерева. В ушах глухим эхом ухало сердца.

– Туда и дорога, – хрипло выдохнул он. Капля холодного пота сорвалась с кончика носа.

Грудь тяжело вздымалась. Янко сидел за столом глядя в пустоту. Корешок чертополоха истлел наполовину, но поборол голодное пламя. Недогоревший фитиль свечи утонул в застывшем воске. Напротив, у перевёрнутого табурета, раскинув руки в блаженном сне, сопела Мирослава, слишком румяная и живая для этого дома. Серое окно окропила редкая морось. Дождь обрывистым стуком извинялся за опоздание.

Железная борода уверенным движением поднялся на непослушные ноги. Изгнание беса всегда было делом изматывающим. Оно требовало незыблемой воли, терпения, и серьёзного опыта. Однако, за такие заказы хорошо платили. Но не в этот раз.

Подняв девушку на руки, он почти не почувствовал веса. Ноги бережно ступали по скрипучим половицам. Он с отеческим трепетом положил девушку на соломенный матрац грубо сколоченного ложа, будто боялся повредить драгоценность из тончайшего хрусталя.

Дверные петли запели на высокой ноте. Раздался мокрый топот.

– Пусть подавится своей стряпнёй за такие цены! – знакомый тенор раздался в прихожей.

В комнату вошёл Митрофан, принеся с собой порыв холодного воздуха. Он замер на пороге. Выпученные глаза остановились на перевёрнутом стуле, впились в чёрную свечу и вонзённый в стол, странный топор.

– Что здесь... Произошло?

Янко, шумно вздохнув, выпрямился на глиняных ногах. Взгляд усталых серых глаз, уколол иглой презрения.

– Здорова жена твоя. Нет больше беса.

Митрофан двигался по-хозяйски важно, как петух в курятнике. Он оценивающе глядел на спящую жену, но приблизиться почему-то не решался.

– Все вы так говорите, – фыркнул он, – А потом она опять во сне мелит чёрти-что, или того хуже – встаёт, и бродит по дому с закрытыми зенками.

– Не будет больше такого, – отрезал Янко.

– Нету веры вам, знахарям...

– А я и не знахарь, – шаг к Митрофану был решителен и твёрд, – Я Навор.

Глазки забегали. Тулуп нервно заёрзал на худых плечах. Приоткрывшицся рот явил серому солнцу кривые жёлтые зубы. Голос дрогнул на высокой ноте:

– Брешишь! Сказки это...

– Как знаешь, – Янко принялся собирать свои пожитки, – Но жену твою я от беса избавил, – он сгрёб в мешок свечу и недотлевший корень.

– А если вернётся? Вдруг она опять его где подцепит?

– Не будешь колотить – не подцепит, – ответил Навор, деловито разглядывая секиру. В глубине лезвия плясали всполохи фиалковой ночи, – Ведь это ты виноват. Своими руками ослабил её, проложил дорогу бесу.

– Я... Я никогда... Ни в жизь, – слова обжигающими углями скакали на языке.

Янко выпрямился, с хрустом затянув мешок. Оправдания, летевшие в спину, вдруг стихли. Обернушись, он встретился взглядом с Митрофаном. Тот смотрел исподлобья, источая трусливую ярость, словно ребёнок не сумевший сберечь свою постыдную тайну.

– Я знаю, что видел, – Навор шагнул к выходу, грубо задев плечом Митрофана.

Слезливо простонала иссохшая дверь. В прихожую заглянул влажный сквозняк.

– Ты хлеб забыл.

Янко замер на пороге.

– Я купил его для вас, раз ты не в состоянии, – отрезал он, и вышел, хлопнув дверью.