Научный интерес

Он наконец мог позволить себе расслабиться впервые за восемь часов. Кабинет встретил его холодным светом потолочной лампы и противно-стерильным запахом хлорки, которой убирали все помещения всего полчаса назад. Запах въелся даже в дерево стола, смешиваясь с ароматом свежего лака в тошнотворный коктейль новизны и принудительной чистоты. Опустившись в мягкое кресло из искусственной кожи, что устало простонало под его весом, он измученно вздохнул, снимая квадратные очки, потирая переносицу, словно разглаживая вмятину от мостика очков, которая там появилась после длительной носки. На массивном деревянном столе, помимо кучи стопок просмотренных личных дел, канцелярских принадлежностей и научной литературы, стояла белая кружка с утренним кофе, который отвлеченный слишком ранним внутренним обходом врач так и не успел выпить. На поверхности застыла маслянистая плёнка, отражающая потолочный свет. Он запустил длинные бледные пальцы в короткие белые волосы, расчесывая их, собираясь с силами. Ему стоило вылить остывшее наполнение кружки и сделать горячий чай, чтобы привести мысли в порядок, но сил на это простое движение не было. Всё внутри застыло в вязкой, свинцовой усталости. Хотелось остаться сидеть в новом, удобном кресле до конца рабочего дня.

В дверь раздался уверенный стук — три отрывистых удара, как три выстрела, обозначающих конец передышки

— Зайдите позже, — совершенно не думая, уставше бросил главный врач больницы, откинувшись на спинку, скрестив руки на груди.

— Я сам решаю когда и куда мне заходить, Генри. — раздался за дверью голос, низкий и хриплый. В нём не было вопроса, лишь констатация факта. Дверь открыли без ожидания ответа.

Генри вздохнул.

— Сайлас, — Генри наклонился вперёд, сложив руки на столе в замок, костяшки пальцев побелели от напряжения, — для тебя конечно все двери открыты.

Неприятного вида мужчина в красной рубашке с коричневым жилетом поверх зашёл в кабинет, закрыв за собой дверь с тихим, но уверенным щелчком. Его движения были плавными, упитанными, как у крупного хищника на своей территории. Прошёл к столу, присаживаясь на кресло напротив.

— Только первый день на новом посту главврача, а ты уже видеть никого не хочешь? — усмехнулся мужчина, наблюдая, как Генри морщится от усталости сразу после его слов.

Лэмптон вновь вздохнул, теперь уже с оттенком раздражения, которое он не в силах был скрыть.

— Надеялся хотя бы в своём кабинете я смогу насладиться тишиной, — ответил врач. Здоровый глаз без особого интереса смотрел на Сайласа, ожидая, когда тот покинет его кабинет, ведь прогнать его не мог.

— Жалобы — роскошь, которую ты не можешь позволить себе, Генри, — на его губах всё ещё была легкая ухмылка, но острый взгляд жёлтых глаз говорил о серьёзности слов, — со всеми новенькими побеседовал?

Мужчина бросил взгляд на стопку дел, неосознанно задержав взгляд на самой верхней толстой папке. Ещё раз вчитался в еле видную печать “Совершенно секретно”. Казалось даже серый, наполовину слепой глаз впился в старый шершавый картон папки.

— Нет, — спокойно признался он, переведя взгляд обратно на начальника, — последний пациент до сих пор не может вернуться из своего бреда настолько, чтобы реагировать на окружение вокруг себя.

Сайлас покачал головой и свет лампы скользнул по его блондинистым волосам жирным блеском от слишком большого количества средств для укладки.

— Должно быть, тяжелый случай? — он наклонился чуть вперёд, шепча с довольной улыбкой бизнесмена, выкупившего идеальный актив, — именно то, что мы и искали всё это время, да?

Генри ничего не ответил. Молчание повисло в воздухе, густое, как запах хлорки. Закончив первичный осмотр большей части новых пациентов, он лишь хотел пообедать и разобраться с частью бюрократических моментов, которые Сайлас умело скинул на него, ещё не найдя (или даже не начиная поиск) для этого более подходящего человека.

И пока скучающий Сайлас вновь не завёл тупиковый разговор, во время которого Генри отвечал бы сухо и односложно, в его кабинет вновь постучали, не так уверенно, но настойчиво.

— Зайдите позже, — громко, с нотками уставшего раздражения сказал Генри.

— Мистер Лэмптон, вы просили передать, когда пациент 659 вернётся в сознание, — донесся из-за двери молодой, слегка взволнованный голос.

Генри тут же выпрямился в кресле, спина стала струной, всё утомление слетело с него, как старая кожа. Боковым зрением он поймал довольный взгляд Сайласа.

— Его состояние? — в его голосе тут же пропал даже намёк на усталость. Слова стали чёткими, металлическими.

— Отвечает на базовые вопросы о своём имени и годе, — уже твёрже ответил медбрат.

— Подготовьте его к разговору в третьем кабинете. И отмените все плановые седативные на ближайшие шесть часов, — приказал Генри, уже вставая, беря со стола очки и ту самую толстую папку. Обложка была холодной под его пальцами.

В коридоре раздались быстрые удаляющиеся шаги, словно эхо его собственного внезапно участившегося пульса.

Сайлас также встал, медленно, с чувством собственного достоинства.

— Что ж, не буду отвлекать тебя, — он прошёл к двери, открывая её для Генри, пропуская того с театральным жестом, — буду ждать от тебя хорошие новости. Очень хорошие.

Быстро идя по длинному ярко освещенному коридору, Генри не замечал ничего вокруг себя. Прижимая к себе папку с информацией о пациенте, он ускорил шаг, совсем скоро останавливаясь возле нужной двери. Он глубоко вздохнул, готовясь к разным исходам этого диалога.

Холодный свет потолочной лампы в комнате выбелил всё до состояния стерильного кошмара. Егор в смирительной рубашке сидел, съежившись, вобрав голову в плечи, но его взгляд, встретивший Генри в дверном проёме, был не потухшим. Он был насыщенным узнаванием, ненавистью и странной, лихорадочной надеждой.

Генри вошёл, закрыв дверь. Он не стал сразу подходить. Дал себе и пациенту пять секунд измерить дистанцию, вдохнуть запах страха и лекарств.

— Мистер Линч, — сказал Генри, подходя к столу. Он не сел. Опустил папку на стол, не открывая, стоя возле стула. Его голос был лишён приветствия. — Со мной хоть говорите, или тоже в ступор впадёте, как со всеми?

Егор медленно выпрямил спину. Шея его была напряжена, как трос.

— Я ждал, — проскрипел он. Голос был хриплый от молчания. — Знал, что рано или поздно появишься. Когда я стал неудобен?

Генри наконец сел. Отодвинул папку в сторону, сложив руки на холодном металлическом столе, прикрученном к полу намертво.

— Стали неудобны? Интересная формулировка. Объясните.

— Не прикидывайся, — Егор дёрнул плечом, попытался скрестить руки, но смирительная рубашка не дала. Это его взбесило. — Ты всегда знал, когда я на грани. Появлялся. Сперва — как палач. Потом — как спаситель. Удобная роль, да?

— Палач и спаситель, — повторил Генри задумчиво. — В одной личности. Расскажите по порядку. Начните с палача. Вы ведь говорите про Северный полюс, вакцину, превращающую в монстров? Зачем мне её уничтожать?

Егор фыркнул, понял, что его историю прочитали, что перед ним сидит человек, которому не нужно объяснять всё заново. Но в его глазах вспыхнул азарт. Наконец-то спрашивают не «как вы себя чувствуете», а «какова была цель операции».

— Не уничтожать, контролировать. Ты хотел образец той вакцины. Мы тебе её принесли. Ты думал, что принесли настоящий образец. Твоё лицо... — он на миг зажмурился, — ты смотрел на нас с Джоном с ледяным удовольствием, словно даже в тот миг держал всё под контролем. Потом приказал своим людям направить на нас оружие. Говорил что-то про «впустую потраченные ресурсы» и «говорящие инструменты, которые сломались».

— И меня остановил фонд... SCP? — Генри произнёс аббревиатуру без тени усмешки. Как название строительной компании.

— Остановили, да. Забрали тебя к себе, а после выпустили. Идиоты.

— Значит, я — угроза. А потом вы спустя время в поисках друга попадаете на остров с фанатиками. И зовёте на помощь меня. Угрозу, — Генри склонил голову. — Почему?

— Потому что ты был единственным, кто знал правду, — выдохнул Егор, и в его голосе прорвалась подлинная, старая ярость. — SCP отвернулись. Жители загнали нас в ловушку. Монстр... он был реальным, Генри, из плоти и костей, он дышал той самой болезнью! Ты был единственным, кто не считал это бредом! Ты отправил к нам вертолёт. Вытащил нас из этого ада.

— И взамен взял плату. Тетрадь.

— Тетрадь смерти, — поправил Егор мрачно. — Пишешь имя, пишешь смерть. Она сбывается. Я пообещал её тебе за наше спасение. И не успел я зайти домой, как ты лично приехал к моему дому чтобы получить её.

Генри наконец открыл папку. Не для того, чтобы читать. Он вытащил оттуда чистый лист и ручку. Положил перед собой, готовый записывать.

— Опишите её. Тетрадь. Цвет, запах, вес, каким почерком были написаны имена внутри.

Егор замер, ошарашенный.

— Что?

— Эта тетрадь — центральный символ вашей истории. Я хочу зафиксировать её образ в вашей памяти. Цвет, запах, вес. Детали, которые делают её для вас реальной. Вы помните?

Генри смотрел выжидающе прямо в глаза Егора, казалось даже больной глаз в этот момент смотрел на него. В ответ парень поддерживать зрительный контакт не мог, смущённый резким заявлением. В наступившей тишине, разбавляемой гудением лампы, было физически слышно нескончаемый шквал мыслей, который направлял новый приятель Егора, которого мог слышать лишь он сам. Линч, скованный, уставился на лист и замер. Его губы чуть дрогнули, шепча что-то беззвучное, взгляд метнулся в сторону пустого угла комнаты, словно там сидел невидимый собеседник.

— Типично. Внутренний диалог выходит наружу, — сделал мысленную пометку Генри, — губы шепчут, глаза ищут невидимого собеседника в углу. Интересно, даёт ли он ему уже имя?

— Она... была чёрной. — вдруг начал Егор с толикой неуверенности, — кожа пахла пылью и... миндалём. Горьким миндалём. Листы жёлтые, толстые. Почерк... разный. Будто её вели несколько человек. А в конце... были пустые страницы, — напрягаясь, вспоминал Егор, водя взглядом по аккуратной плитке на полу, будто читая там подсказку.

— Для новых имён, — тихо заключил Генри. Он делал короткие пометки и слушал. И в его слушании была жуткая, всепоглощающая убедительность. — И вы отдали её мне. Значит, в тот момент я казался вам... меньшим злом? Или большей силой?

— Силой, — немедленно ответил Егор, поднимая взгляд. — Ты знал правила той игры. И ты выиграл у меня партию. Так я тогда думал.

— Мистер Линч, — Генри медленно вложил листок в папку с официальным диагнозом. — У нас с вами проблема. В моих документах нет столь подробного описания ни полюса, ни фонда, ни тетради. Есть история болезни человека, пережившего тяжелейшие травмы. Ваша правда заперта в вашей голове. И она искажается. Каждый день, каждую ночь. Память меняет детали. Они могут их стереть.

Он сделал паузу, дав слову «они» повиснуть в воздухе.

— Мне нужен доступ к вашей правде, пока она не распалась. Не как врачу. Как архивариусу. А вам нужен свидетель. Не тот, кто осудит, а тот, кто зафиксирует. Покажет вам потом: “вот, смотрите, это было. Вы это помнили именно так.”

Генри вновь открыл папку и достал из неё тонкую, простую школьную тетрадь в клеточку. Положил её перед Егором.

— Вот ваш инструмент. Пишите. Всё, что помните. Про полюс, про остров. Про то, что я сделал и сказал. Пишите, что видите и слышите здесь, каждый день. Знаки, голоса. Всё.

Егор смотрел на тетрадь, как загипнотизированный.

— А ты? — с недоверием спросил он.

— Я буду это читать, — отчеканил Генри, не скрывая и не пытаясь смягчить. — Это — условие. Вы получаете неприкосновенный архив. Я получаю доступ к первоисточнику. Без интерпретаций дураков-санитаров. Вы сможете писать там что угодно. Оскорблять меня, называть палачом, расписывать, как я умру. И я не смогу возразить. Не смогу наказать. Я смогу только читать. Разве это не идеальная форма правды? Без последствий.

— Чушь, откуда я могу знать, что ты не накажешь меня после первого же прочтения? — парировал Егор, отрываясь от тетради.

— Тогда вы можете просто перестать писать, — тут же ответил Генри.

Линч вновь потупил взгляд в тетрадь, а после уголок его рта дёрнулся. В его уставших глазах с тёмными пятнами под ними вспыхнул слабый, но живой огонёк — не радости, а мстительного торжества.

— Ты будешь читать... как я тебя ненавижу.

— Ожидаю, что это займёт не одну страницу, — сухо без доли юмора сказал Генри, вставая. Он подошёл к двери. — Медбрат принесёт вам ручку. Я не могу оставить её у вас, поэтому он будет изымать её после окончания письма. Начните сегодня. С этой беседы. Опишите, каким я был. И решите для себя кто я на этот раз. Палач, спаситель или просто архивариус.

Его рука легла на ручку.

— И, мистер Линч? — он обернулся. — Не пишите неправду. Даже себе. Особенно себе.

Вышел, закрывая за собой дверь.

Через маленькое, забранное решёткой окошко в двери Генри бросил последний взгляд. Егор не шевелился. Он сидел, скованный рубашкой, которая плотно обтягивала его торс и руки, прижимая их к телу. Его голова была слегка наклонена, взгляд прикован к зелёной обложке тетради, лежащей на столе. Он не мог до неё дотянуться и лишь прожигал её взглядом. Лицо Егора, ещё минуту назад искажённое то злобой, то недоумением, теперь было пустым и гладким, как поверхность глубокой воды. Только в уголке рта застыла крошечная, едва заметная судорога нервного тика концентрации. Генри отвернулся и пошёл по коридору. Семя было посеяно в идеально подготовленную почву. Теперь оставалось ждать, какие всходы принесёт этот ядовитый, плодородный бред.

“Здесь не существует времени, я перестал ощущать его. Засыпаю, когда они накачивают меня своими бесполезными препаратами. Мне от них только хуже, но они не слушают. Никто не слушает, но когда всё случится будет поздно.

И конечно он здесь. Я подозревал что он во всём замешан. Он всегда там, где я. Но теперь он выглядит по другому. Этот белый халат раньше выглядел по другому. А глаза. Один мутный, как у мёртвой рыбы. А второй смотрит, прямо внутрь. Он читает меня, думает что сможет управлять как и прежде. Слепой идиот. Он думает, что ведёт игру, но даже не видит поля. Но теперь он видит во мне не игрушку, а пазл. Другая игра, не могу понять смысла.

Он пытается разобраться, но читал только официальную версию, которую пытались скрыть за правильными словами и пытками с мутацией. Они превращали нас в монстров там, в той больнице. Старой и заброшенной. Думают, перевезут в новое место и я не учую, как в подвале воняет фиолетовой землей, как зараза уже просачивается сквозь пол. Она просачивается везде. Он принёс её с собой на подошвах.

Он задавал слишком много вопросов, словно не помнил, не знал. Притворяется. Всегда притворялся. Дал мне тетрадь. “Не отвечу, пиши всё, что думаешь.” Ложь. Я знаю, что ложь. Ответит. Уколом, током, холодной водой. Но теперь я начинаю понимать правила. Теперь я буду записывать каждый его шаг. Каждый знак. И когда придёт время, он получит обратно всё, что сделал с нами на полюсе. Всё, что отнял на острове.

Он не сможет запереть меня и сделать сумасшедшим. Даже здесь я узнаю его план, как он допустит распространение фиолетовой земли.

Ублюдок хотел, чтобы я писал всё, что думаю. Я знаю, что ты читаешь это. Ты будешь гореть в аду за всё, что сделал. И я буду там, чтобы подбросить дров”

Генри выключил сканер, когда последняя страница дневника была выплюнута им. Аккуратно сложив листки, он уже собирался прикрепить их к делу и закончить свой рабочий день, когда взгляд зацепился за две строчки в середине текста.

«Слепой идиот. Он думает, что ведёт игру, но даже не видит поля.»

Слова были такими же, как в его устном бреде — ядовитыми, отточенными. Но не это привлекло внимание. Буквы в этих фразах были выведены с таким сильным нажимом, что бумага местами была протерта насквозь. И наклон был противоположным основному тексту, будто писал другой человек. Или та же рука, но в совершенно ином состоянии.

Генри медленно надел очки. Усталость как рукой сняло. Перед ним лежал не просто поток сознания. Это был протокол сеанса пациента с самим собой. Одна часть была уставшая, отчаявшаяся, фиксирующая наблюдения. Другая, та, что надиктовывала эти мысли, была злобной, абсолютно уверенной и именно она оставила физический след.

Он сделал на полях пометку для себя: «F1: Явные признаки диссоциативной симптоматики. “Голос” (усл. “Глинч”) проявляет автономию не только в восприятии пациента, но и в моторных навыках (крайний нажим, изменённый графический паттерн). Субъект, вероятно, не осознаёт этих вкраплений.»

Только теперь он прикрепил листы к делу. Его ждал не тяжёлый путь, а эксперимент по расшифровке двух сознаний в одном черепе. И от этой мысли по спине пробежал холодный, чистый трепет первооткрывателя, впервые увидевшего берег неизвестного континента. И если для открытия этого континента придётся сжечь моральные карты, что ж, их пепел тоже может стать удобрением для науки.