Наталья Филонова. Прения
Наталья Филонова вышла на свободу 4 марта 2025 года, её последнее слово мы опубликовали на нашем сайте.
Прения
Я сначала хочу поблагодарить всех за интересные судебные заседания, за возможность сразиться с противоборствующей стороной. Хотя бы на судебном заседании… И перед тем, как обратить внимание на те и другие реплики, доводы, факты, которые приводились сторонами, я хочу сначала разложить точку зрения свою собственную на все происходящие дела.
Сегодня вы обратили внимание, что в судебном процессе исследовались материалы по статьям, которые инкриминировали мне за 24 сентября и за 26 сентября — то, что там происходило. Когда мы исследовали эти материалы — очень хорошо Андрей Георгиевич это отметил, сказал, что там несоответствие времени, несоответствие... То, что он не отметил, хочу добавить. Ачилов Вячеслав Шаржиевич, заместитель МВД, майор полиции подходил к нам, когда мы находились на Театральной площади, мы вели с ним разговор. Он говорил:
«Вы не допускайте, пожалуйста, нарушений со стороны общественного порядка».
Мы с этим были целиком и полностью согласны, поскольку распивать спиртные напитки мы не собирались, а собирались высказываться по политическим вопросам, на которые имеем право, закрепленное в Конституции.
То есть по-прежнему я имею право говорить, по-прежнему мне не имеют право закрыть рот — тем более санкционировать свыше — за то, что я посмела высказать свою гражданскую позицию. Возвращаясь к Вячеславу Шаржиевичу Ачилову, который пишет в своем рапорте, которые мы сегодня исследовали. Он пишет о том, что неоднократно предупреждали, просили разойтись людей, которые собрались там сказываться, и только после этого осуществляли задержание. На самом деле все происходило по-другому. Как я уже сказала, милая беседа, потом он отступил на свой запасной аэродром. По кругу Театральной площади стояло множество полицейских, шёл такой дождичек, ничего, как говорится, не предвещало — после того, как тебе санкционирует сам майор полиции, уполномоченный властью, твоё нахождение на площади… После этого вдруг неожиданно ниоткуда появляются сотрудники. Ты, когда пытаешься что-то говорить, тебя берут под локотки, усаживают тебя…в этот [автозак].
Я ещё хочу сказать спасибо его величеству youtube, тут по-другому я не могу назвать данный интернет-портал. Потому что Надежда Низовкина вела прямой эфир, и в этом прямом эфире было видно и слышно, как Ачилов санкционировал наше нахождение соответствующим образом. Никаких претензий в отношении статьи 54, которая говорит о пикетировании, шествиях, демонстрациях и так далее, — никаких оснований задерживать людей у них не было. Но, тем не менее, они нас задержали. В этих рапортах сказано, что я висла на руках, оказала сопротивление, кричала «войне позор», и так далее. Не было никаких оснований, но людей сопроводили, заперли в камеры. Они не учли одного: что прямой эфир стереть невозможно. Это было нашим спасением. Иначе то, что произошло потом со мной, произошло бы со всеми. Я счастлива этим обстоятельством, что я одна оказалась за решеткой, что люди, которые возвысили свой голос в поддержку мира, те, которые вышли на площади, те, которые высказали свою позицию в отношении войны, в отношении мобилизации, обращались к матерям, обращались к женам с тем, что
«выходите, не допускайте, чтобы генофонд был уничтожен, чтобы родные наши и близкие были убиты, чтобы война продолжалась»…
Задержали, тащили и так далее. По 19.3 судили, по 20.2.8 обломились конкретно в отношении меня, в отношении Низовкиной, потому что всё-таки судебная система действует, я отдаю ей в этом плане должное, — перед фактами она не устояла. Она учла эти факты, увидела нарушение со стороны органов полиции. Единственное, что молодая, неопытная судья меня по 19.3 всё-таки приговорила, потому что 4 000 штрафа мне присудили. Я уже находилась в это время в СИЗО, когда Надежда Низовкина пыталась у верховного судьи оспорить, имея доверенность от меня, этот вариант. Приводила, значит, решение верховного суда.
Кстати говоря, в качестве ремарки, хочу сказать, что сегодня я смотрела телевизор и видела, как Путин Владимир Владимирович орден Андрея Первозванного вручил этому самому руководителю Верховного суда за то, что у нас судебная система не рухнула, что она у нас, оказывается, видоизменяется, реформируется в сторону защиты прав человека. Понимаете? Вот так поступают верховные наши судьи. И под словом судьи я имею ввиду вертикаль власти, которая выстроена против нашей Конституции. То есть этого нет, но они это сделают. И меняют законодательную базу. И вот сами подумайте, имея такой возраст, имея опыт работы в журналистике, имея опыт работы в правозащитной организации, пусть даже я не дипломированный юрист, я просто правозащитник, обычный человек. Когда я вижу, что случается неправедное, я встаю на защиту. За свои годы я не отучилась прятать свое мнение и опускать голову. Призываю всех, что наступают такие времена, когда нужно не молчать. Но это так, в качестве реплики, потому что я боюсь, что меня сейчас заставят молчать. Я это после ещё постараюсь сказать.
Возвращаясь к сегодняшнему дню. Про Вячеслава Шаржиевича Ачилова — я за него начала беспокоиться. Я думала — надо же, нашёлся такой человек из правоохранительных органов, из структуры этой, из МВД, который вышел и сказал:
«По Конституции-то вы имеете право, пожалуйста, высказывайтесь».
Ну, может, он не произнёс слова «пожалуйста, высказывайтесь», но практически санкционировал. Я за него беспокоилась, я боялась, что этого человека из-за противодействующей, к которой я отношусь, структуры, по версии следствия и поддержки прокуратуры именитой, как тут звучит постоянно… И вот я почему-то беспокоюсь за этого человека, потому что думаю, наверное, теперь он потеряет свою должность, потеряет то, потеряет другое, потеряет третье. Он настойчиво во время судов по 20.2.8 говорил: «Да, нас предупреждала Наталья». Судья Сейдминова, отдаю ей большое предпочтение за то, что она судебную систему республики Бурятия не подвела, она заткнула ему рот и сказала:
«Хватит! Я уже 10 раз смотрела прямой эфир и знаю о том, что происходило на площади. Вы не имели право».
Понимаете, почему я попыталась, но не получилось… Потому что, несмотря на все какие-то больные, жизненные, СИЗО и прочие дела, и даже несмотря на то, что я потеряла связь со своим ребенком, очень сложная ситуация, я пережила очень много, понимаете? Бояться не надо — Галич говорил:
«Не надо, люди, бояться. Не надо, люди, бояться». Я с этим целиком и полностью согласна…
Судья прерывает Филонову:
«Наталья Ивановна, я обращаю ваше внимание на то, чтобы вы не переставали высказываться об обстоятельствах, касающихся предъявленного обвинения… Я слушаю ваши доводы…».
Да, я начала говорить про Вячеслава Шаржиевича Ачилова, хочешь — не хочешь, в сторону немножко отклонился. Но это всё равно касается существа дела. Сегодня надзорные документы, мы исследовали на виду у всех — документы, которые запросила прокуратура. Прокуратура запросила протокол задержания и так далее, о чём мы говорили в общем — и частично я. Мы рассматривали надзорные документы, исследовали их. Я, находясь тут, писала по поводу своего ребёнка, по поводу неправильно содержания, и так далее. И вот в сегодняшних надзорных документах я обнаружила, что прокуратура умеет работать, что она умеет собирать вот эти самые неправомерные действия сотрудников. Извиняюсь, не сотрудников, а тех, которые не касаются властных структур, силовых, и так далее. Они касаются, с их точки зрения, только социальных вопросов: отказов, ребёнка, мамаши, которая сидит, и всё такое прочее. Это дела не касается сейчас, я так скажу, поэтому я хочу дальше.
Я ведь в прокуратуру обращалась не только по поводу своего ребенка, не только к руководителю по правам ребёнка, я обращалась вообще в прокуратуру как таковую, обращалась в следственный орган и говорила, что нет оснований для боевого задержания, нет оснований для нахождения моего здесь. И 10 дней голодовки, которую я держала, помогли мне добиться первоначального ответа со стороны прокуратуры. Они начали расследовать это дело, но я вынуждена была прекратить эту голодовку, потому что мне был дан ответ, в отношении моих заявлений начали производиться какие-то действия. И вот здесь, конечно, я допустила ошибка, потому что после этого пошли только лишь отписки. Я буду говорить суду, но вы всё равно меня поймёте. В отношении неправомерных действий сотрудников полиции, которые задерживали меня — по 19.3 не имели права, по 20.2 не имели права. Они задерживали меня и других задерживали. В отношении прокуратуры — молчок! Понимаете? Не надо об этом говорить, это наше, это наш…, мы не дадим возможности вам… Ничего. И самое интересное, когда следователь Тангилов давал мне направление на исследование после того, как меня избили в ОВД №2 полиции после задержания. Он мне дал направление, я сходила, экспертиза была в отношении меня проведена. И думаете, что, возбудили уголовное дело в отношении того, кто меня избил? Нет. А почему, задаём вопрос. А потому, что прокуратура … санкционированно и вообще по долгу службы, как она это понимает, только обвинительную сторону берёт.
Я начинала свою деятельность журналиста, уже в «Свободной газете», в феврале 2004 года. В марте 2004 года к власти в МВД пришел Рашид Нургалиев. И я по долгу службы, защищая людей, обращалась, писала в газету какие-то статьи, заметки, не суть важно. Я, помимо всего, обращалась в полицию, и на каждом углу в отделе полиции висели огромные плакаты, где было написано:
«Если человеческое достоинство попирается, вы имеете полное право оказать сопротивление сотруднику полиции».
То есть именно Рашид Нургалиев — в тот период времени, когда он работал, была демократизация, была относительная свобода. После этого вы знаете все события, я перечислять не буду — это будет долго и вообще уведёт в сторону. Я хочу лишь сказать о том, что, когда в прокуратуру я обращаюсь за помощью, почему-то прокуратура этого не видит. Вот только что, в одном единственном случае — надзорные документы, которые мы сегодня исследовали, — они очень, очень хорошо проработали в отношении этого, спасибо!
В отношении сотрудника следствия, этого нет. Почему? А потому что санкционировано всё сверху. Я это на себе понимаю. Например, ту же Надежду Низовкину, которую постоянно не допускают… Когда мы с ней обратились, мы были в прокуратуре, нас вызывал — забыла его фамилию, этот человек пришёл работать потом из следственных органов в прокуратуру. Предлагаю это удалить, потому что она обрывает там мысль — пытается найти слова… Два чемодана адвокатов, куча судов, хочешь — не хочешь, сойдёшь с ума. Из этого всего попробуй выдели, вычлени самое главное и попробуй докажи, что преступления не было, а было хорошо спровоцированная, хорошо подготовленная, фальсифицированная и разрешённая сверху, мотивированная, санкционированная расправа надо мной. Это расправа. Косвенно, я могу вам сказать, да, мы были у … [неразб. — были на Театральной площади] с Надеждой Низовкиной, проводили оттуда прямой эфир. Мне потом следователь наш говорила:
«Наталья Ивановна, следователи Октябрьского района очень злостные — ты от них получишь».
То есть, получается, санкция сверху и желание ударить снизу совпали. И в центре этого оказалась…
Но я это понимала, потому что, как я уже сказала, что бы ни делалось, а определенный опыт должен быть, я должна это знать, и я его получила. Братец Кролик говорил: «Не кидайте меня в репейник» [оригинальная фраза в сказке «Братец кролик и Братец Лис» Джоэля Харриса была переведена так: «Делай со мной что хочешь, Братец Лис, только, пожалуйста, не вздумай бросить меня в этот терновый куст».], и я то же самое сделала. Смыться, как бы сказал Кролик, мне не удалось. Очень-очень злобствующие товарищи, санкционировавшие сверху моё задержание, удержание под стражей, они были очень сильно, серьёзно настроены. Ну, ладно. Нужно оттолкнуться от того, что прокуратура тем не менее давала мне отписки, прокуратура покрывала следователей. Есть у меня их ответы, если кто интересуется, это всё есть, можно всё это поднять, посмотреть в материалах дела, столь обширных, где всё могли бы рассмотреть.
Но это было, на самом деле, так. Как я уже сказала, мы с Надеждой Низовкиной 26 сентября, когда мы вышли победителями, — по статье 20.2.8 за неоднократную организацию митингового процесса, в это время подъехала машина, нас забрали в следственный отдел… Заметьте: без повесток, без ничего. Мы не стали сопротивляться, поехали выяснить, в чём дело. Приезжаем, и Низовкина в этот период времени у следователя Дангинова — она присутствует как мой защитник. То есть в этом случае она может присутствовать как мой защитник. Проводим очную ставку: вижу этого человека в лицо, узнаю его фамилию, впервые увидела его прозрачные голубые глаза, царапины на его лице. Понимаю, что сегодня прозвучало из уст прокуратуры, что я «частично осознаю»… Я не признаю своей вины. Просто говорю вам, что есть такое понятие в праве, когда любой потерпевший в любом другом случае, и в моём в частности — если потерпевший сам провоцирует на преступление, он виновен не менее обвиняемого. Это есть, я читала, слушала подкасты на youtube. Я думаю, что представители все здесь это хорошо тоже знают.
Довольно-таки ещё интересная ситуация. Как мы начали, мне [не приходило] ни повесток, ни звонков — ничего этого не было. Я предполагала, что мне просто так с рук это не сойдёт. Я понимала, что, если мы выиграем эти важные суды, последует удар. Удар последовал позже. Если, допустим, сразу, как полагается, проводится какое-то расследование, обязательно… Нас могли вызвать на какое-то число, мы могли бы прийти точно так же. И в таком цивилизованном порядке мы бы все эти вопросы установили, всё бы сделали. Они бы могли мне предъявить по закону обвинение, сначала в качестве подозреваемой, обвиняемой — это почему-то не происходило. Я была в счастливом неведении: ну, разбираются и разбираются, как там нужно, вызовут наверное, — так я полагала. И с ребёнком в это время находилась в школе постоянно.
Представьте себе, прошел месяц после этих сентябрьских событий. 21 октября, школа, мы с ребенком пишем контрольную работу. Я вообще ничего не подозреваю, помогаю ребёнку, помогаю учителю, потому что осуществляю обязанности тьютора в школе. Вдруг заглядывает человек, завуч нашей школы:
«Наталья Ивановна, выйдете?».
Я думаю, ну, может быть, какое-то задание... Вышла: стоят два человека на площадке. Ни удостоверения не предъявили, ни повестки не предъявили, ни протокола о задержании — ничто из этого не было составлено. Меня повели в другую комнату за железными дверями. И один из этих четырёх людей, который, — как я потом узнала, это был Ебалтуев, — снимал всё на видео. У тех сотрудников полиции, которые со мной сталкиваются, хорошая такая, знаете, манера, всё снимать на видео. И они тебя могут провоцировать, всё что угодно с тобой делают — они этого не снимают. Но снимают результат.
…Я сама знаю, я детский дошкольный психолог, я врач, который лечит нервную систему — ничего я с собой делать не могу. Потому что процессы возбуждения преобладают над процессами торможения, знакомый с психологией знает. Кстати, психолог Алексеенко об этом не отметила. Ну, не отметила и не отметила. Она даже посчитала возможным отметить, что у Филоновой, понимаете ли, желание выйти, постоять за справедливость, что она свои идеи навязывает, которые считает правильными. В принципе, она честно сказала, что по состоянию объекта вопросов не возникало, иски не поступали. То есть получается, что психолого-психиатрическая экспертиза основывалась только на тех документах, которые были представлены следствием, печатные. А это были просто обвинения о том, что Филонова нападает на сотрудников полиции, посмотрите-ка. И ставят человека, который возглавляет медико-психиатрическую степень, сейчас не помню его фамилию… Ему уже за 80 лет, он всю жизнь здесь просидел — и первый вопрос, который он мне задал:
«Филонова, ты что, решила всех сотрудников полиции уничтожить города Улан-Удэ?»
Кстати говоря, эта формулировка мне помогает сейчас — когда я выезжаю, представьте, из СИЗО выезжаешь — каждый раз смотрят на твою фотографию в профиль, анфас, говорят: «А какая статья?». 318 статья. Они же сами являются представителями власти. Они сами ходят по краешку лезвия ножа, они сами понимают, что, если они будут применять необоснованно силу, если они будут как-то не соответствующим образом, то это оценка может начаться в обществе.
Мы использовали эту плёнку — считаю, что это была искромётная формулировка, я говорю:
Судья прерывает: «Наталья Ивановна, не отклоняйтесь от темы».
Поэтому такая ситуация… О чём-то говорила-говорила, и тут споткнулась. Значит, нужно вернуться к материалам дела, попытаться опротестовать. Как я уже сказала, не имели права меня задерживать… Но всё-таки в материалах дела присутствуют слова и формулировки потерпевших, свидетелей. Особенно усердствует Табаев, который постоянно извращает ситуацию и ненавидит меня, а за что — непонятно. Потому что после того, как он меня снимал везде и всюду, предоставил возможность прокуратуре и следственному комитету увидеть это, он получил повышение. Получается, что ненавидеть меня удобнее, чем меня любить, потому что я дала ему возможность продвинуться по службе, получить хорошую зарплату так далее. Но он этого ещё оценил.
Когда нас забрали с Театральной площади и в Октябрьский отдел доставили, мы там находились в сцепке, была очень волнующая ситуация, я чувствовала ответственность. Чувствовала ответственность за то, что — я боялась, что этих людей могут привлечь, я боялась, что они могут пострадать. Я за свои поступки отвечала сама. Мне не хотелось, чтобы женщины там, мужчина пожилой был, девушка одна подошла после химиотерапии, вторая девушка и говорить не стала, там плохо… Получается, что эта ответственность вся на меня каким-то образом повлияла. Представьте, два с половиной часа мы ждали. Нас доставили, согласно протоколу, в 17:40, а нападала я уже на полицейских в 20:20, — понимаете, сколько времени прошло? Всё это время нас тащили, растаскивали, меня избивали, вытаскивали. И я вот думаю, всё-таки — и вам тоже по этому поводу хочу задать вопрос, чтобы вы задумались — и я пометочки себе сделаю.
Они отлично понимали, они отлично были подготовлены, они знали, как нужно реагировать, как нужно вести, как воспользоваться ситуацией. Это была спровоцированная деятельность. Но самое интересное, что это длительное во времени было издевательство, называли нас как попало. Представьте, как называли нас — мы же враги народа! Враги Бурятии.
Я даже не знаю, кто это делал, но состояние было такое жуткое. И, забегая вперёд, я хочу сказать, даже когда я увидела — впервые эти кадры здесь, в зале суда, — мне не дадут соврать ни прокурор, ни председательствующая судья, ни адвокат, ни те, кто ещё здесь находился… Мне стало плохо, понимаете? Я когда увидела, у меня это состояние эмоционального возбуждения, как выяснили мы постфактум, «состояние аффекта», оно у меня повторилось, прыгнуло давление за 220, вызвали мне сюда «скорую помощь», длительно оказывали мне помощь, старались давление согнать. Потом меня забрали в больницу. И мне стало смешно. Потому что, когда мне оказали мне помощь в больнице, три человека, сопровождающих меня, встали вокруг врача и говорят: «Пиши, что она…». А она на компьютере набирает — говорит: «Я не могу это писать». Вот здесь нужна гражданская позиция каждого. Понимаете, в чём вопрос?
Проявил бы человек гражданскую позицию на том месте, я бы оказалась в тот момент в больнице. Но каждый волнуется за своё место, кто хочет продвинуться, пишет, поддаётся. Те, кто поддаются, голову склоняют, помогаешь-помогаешь…Вот, например, в том же СИЗО мне от политической организации 20 000 прислали. Я хотела использовать их в другом направлении, в нужном очень. А вынуждена была кормить всю камеру, потому что там сидят ВИЧ-инфицированные, сидят больные, людей жалко.
В общем, благополучно мы эти деньги потратили. И кто-то из этих благополучных, поддержанных мной людей, выходил: может быть, кто-то подписывал.
У него есть стихи:
Прикрытый лаврами разбой,
И сухопутный и морской,
Не стоит славословья.
Готов я кровь отдать свою
В том жизнетворческом бою,
Что мы зовём любовью.
А в конце у него: «Создать приятней одного, чем истребить десяток!».
Про любовь, про жизнь он писал, говорил, размышлял о человеке. И я тоже вслед за — ну, далеко не вслед за ним, — но, меня эти мысли посещают, тоже на эту тему размышляю. И думаю: у меня нет ни к [Артуру] Сымбелову, ни к [Сергею] Романову, ни к [Андрею] Лаптеву [полицейские, которые её задержали] никакой ненависти человеческой вообще нет. Вообще нет! Я нисколько не погрешу, что люди везде — просто за них надо бороться, за этих людей, просто-напросто надо, как я уже говорила: где-то молчать, где-то доказывать, где-то отстаивать, где-то страдать за это. Но получить результат этот контрольный. За человека бороться надо!
Бог с ним, с Сымбеловым, Романовым. Кстати, в отношении Романова — с него не брали никаких показаний… Мне было предъявлено три, сначала два обвинения — по части 1 статьи 318, части 2 статьи 318 — то есть по Сымбелову и по Лаптеву. Вот так. А потом вдруг появляется 20 февраля, мне из месяца в месяц продлевают и продлевают сроки содержания под стражей. Я бодаюсь и бодаюсь — и всё впустую. Я не говорю о ребёнке, что его нужно устроить. Я понимаю, что сейчас происходит. Говорю — верьте мне, я не собираюсь никуда скрываться, у меня даже паспорта нет зарубежного, у меня нет схоронения в лесу. И у меня есть желание триумф приобрести в судебном заседании. И спасибо сказать людям, которые на меня столько времени теряют. Я, может, много лишнего говорю, но это необходимо высказать. Это необходимо сказать.
Если бы я вынашивала какие-то мысли и планы, если бы хотела кому-нибудь что-то навредить, где вы тут преступных дураков увидали? Когда его хватают и тащат, он упирается, его колотят, и он вдруг почувствовал в себе человеческое достоинство, встряхнулся — и не даст, не позволит бить себя по морде, не позволит оскорблять… И вдруг власть ощетинивается. А чего это вдруг? Мы, понимаешь, вас строили-строили, строили-строили, а тут какая-то горизонтальщица будет нам какие-то палки в колёса вставлять, как кость в горле нам болтаться? Ни за что не позволим. В назидание потомкам надо долбануть одного, чтоб другим неповадно было. Смысл такой.
Я думаю, что напрасно, или, может быть, не напрасно, суд не дал возможность проверить состояние аффекта. Состояние аффекта было — это точно, однозначно. Я читала по этому поводу литературу в СИЗО, чувствовала на своей [шкуре]. И, действительно, когда я увидела здесь на экране телевизора, что я, такая зелёная бабуся, вскакивает — и давай кричать, толкать этого несчастного полицейского. Откуда я знаю, полицейский ли он, потому что он лично сидел, возил меня на автобусе 77-м, то есть я его воспринимала как маршрутчика, как человека, с которым мы спорили, который меня привез 26 апреля — автобус высадил всех людей и привёз меня к отделению полиции. Вот это был Сымбелов, кстати говоря.
А к Романову я обращалась за помощью. Этот момент я запомнила очень хорошо. Я отчётливо восприняла, что он старший по возрасту — не такой уж он старик. Я ему кричала: «Вы же старший! Почему вы его не остановите?» — что-то такое пыталась сделать. То, что произошло в ОП №2 после двух с половиной часов издевательства, по-другому я назвать не могу, — это была, получается, адекватная, невероятная реакция моего организма, за исключением моих мозгов. То есть это было неосознанно, не специализировано, не каким-то образом продумано, совершенно нет. Это был просто какой-то взрыв эмоций, это была просто попытка защищать этих людей, попытка защищаться самой и так далее. Это то, что касается эпизода в Октябрьском суде 24 сентября.
Нас задержали, и так далее, мы там пробыли какое-то время, Надежда сухой — я мокрой была. И потом нас привезли… Вы представляете, и продолжается дальше эта остросюжетная ситуация, как в детективе хорошем. Мы приходим, садимся, её отпускают — в качестве защитника, обратите внимание. Потом приказ такой пришел, чтобы не допускать её ни в коем случае, потому что она гласность судопроизводства обеспечивает, а это нельзя нашей власти допустить. Когда мы в суд сели, тут раздается сирена, говорят:
«Всем покинуть… здание суда заминировано».
Мы вышли, там стояли, разговаривали. И я вообще не знала, что дальше, потому что мы ждали, что сейчас первая команда специализированная обследует суд — и возобновится судебное заседание в 19 [часов]... Подходит Иван Васанович, которому я песню пела:
Тучи над городом встали,
В воздухе пахнет грозой,
А на далёкой заставе
Муж живёт молодой.
Судья снова прерывает Наталью Филонову и просит говорить по существу.
Я поняла. Я стараюсь не отходить от темы.
И представьте себе вот это состояние ожидания…
По распоряжению свыше, индульгенция, которую они получают заранее, прежде чем совершить какие-либо преступления, и отваживаются на эти самые дела… Когда они закидывают — и говорят: «В Октябрьский ОВД тебя везти», — я понимаю, то же самое произойдёт, что и в Петровске-Забайкальском. То же самое — увезти.
В показаниях они везде пишут, говорят: «Мы к тебе пришли и сказали, что везём тебя на заседание суда на Куйбышева в Советский ОВД».
Этого не было сказано — на видео этого нет ничего. Просто слышно и видно, как они что-то комментируют — и запихивают меня в автомобиль. <...>
Я не знала, что это за человек, я боялась за свою судьбу, я боялась за свою честь — и я пыталась вырваться из этого автомобиля. Я пыталась пролезть через Лаптева, вырваться и выбросить прямо на асфальт, у меня была такая задумка — вырваться оттуда, вырваться. На мне был надет рюкзак — вот те, кто меня видел, что с рюкзаком я ходила, — на видео это хорошо видно. Старый рюкзак со сломанными застёжками… они острые такие торчат, я вообще полагала, что я зацепила его этими застежками, но в руках у меня ручка была на самом деле. И я утверждаю — не просто утверждаю, а заявляю со всей ответственностью и серьёзностью, — что намерений причинять вред, причин не было.
Есть ещё один смешной эпизод. Расскажу. Когда мы допрашивали свидетеля, который с этой стороны сидел. Ну, меня завели в здание Советского суда.
Говорит — так эмоционально, — «Лицо Лаптева! В лазарете всё кровью вокруг было залито!».
Вероятно, те же слова говорил один из следователей. … изъял форму Лаптева — установить, залито кровью или нет. В материалах дела есть экспертиза насчёт того, что следов крови не обнаружено: форму Лаптеву вернули. У меня такой в связи с этим вопрос: если на самом деле я нанесла ему такие серьёзные увечья, оцарапала его так, что у него полилась кровь с лица и всё бы залила… Значит, он был не в форменной одежде? Или он был в форменной одежде, но просто не было крови у него на лице? Вот двуединый вопрос, который должно было задать следствие. Следствие не задало. Прокуратура не обратила внимание. Ну, вот я говорю сейчас об этом — о том, что до смешного доходит, когда они выгораживают своих ребят, то это получается — ворон ворону глаз не выклюет. Хорошая поговорка, прямо в строчку ложится сюда.
Получается, я подтвердила, что умысла у меня не было совершенно точно, у меня была единственная мысль — вырваться из этого автомобиля. Конечно, я боялась. Это было у меня в тот момент, я и говорю — не надо бояться. Ну, получить пулю, например, в лоб — это одно. А когда тебя закинули в какой-нибудь подвал, и к тебе целая шеренга уголовников плетётся, — это совершенно другое.
***
И мы имеем самый низкий рейтинг, я так думаю, по уровню свободы. И мы свою страну губим. Мне бы этого не хотелось. Мне бы хотелось на той стороне, и на другой стороне эта трещина, какой бы она ни была, должна сомкнуться. Мы должны как один выступить за свои гражданские права. Я хотела лишь только одни свои гражданские права — свои, своих граждан, своих земляков защитить, а оказалась в клетке за нападение на полицию. Ну, смешно и печально слегка.
Особенно Данзанов меня очень волнует. Его надо гнать из органов. То есть в отношении других «пострадавших» полицейских я всё равно неловкость чувствую. Дело не в том, что я признаю эту вину — нет! Я говорю, что мы должны защищать свои права. Не давать никому, тем более представителям власти, уничтожать гражданские права — ни в коем случае этого не должно быть.
Ещё интересный вопрос, кем было принято решение «о нецелесообразности оставления Филоновой на свободе». И Мэрдыгеев, и Дамдинов, когда их опрашивали в качестве свидетелей, сказали, что это было санкционировано сверху. Этим заканчиваю.
24 августа 2023 года,
Октябрьский суд Улан-Удэ, республика Бурятия, Россия.