Наш спектакль.

Весна.

Ах,этот запах, смесь цветущих яблонь и легкой тревоги перед выпускными экзаменами, витал в воздухе, проникая в каждую щель массивного здания. Леон стоял у раскрытого окна, вдыхая этот пьянящий аромат свободы, которая была уже так близка. В руке он рассеянно крутил ручку, наблюдая, как Оливер и Готье, его ближайшие друзья, обычно о чем-то споря,но сейчас  с видом заговорщиков приближались к нему.

– Леон, ты новости слышал? – Оливер, блондин с вечно смеющимся взглядом, остановился и пристроился рядом,усевшись на подоконник. – Говорят, в этом году нас будет ждать что-то особенное. Не просто какая-нибудь заядлая церемония,а настоящая театральная постановка.

Готье, более молчаливый,но с теми же чертиками в глазах,сдержанно кивнул.

– «Укрощение строптивой» вроде, Шекспир. Профессор просто бредит этой идеей. Часто говорит в последнее время на лекциях, что выпускной спектакль — это традиция, которую мы обязаны возродить.

Леон усмехнулся, отворачиваясь от окна. Его лицо, аккуратно очерченное, как у идеально выточенной статуи, на мгновение озарилось солнечным светом.

– Шекспир? По крайней мере, это хотя бы не «Ромео и Джульетта». Было бы слишком нудно. Не удивлюсь,если бы мне пришлось играть Ромео, а какому-нибудь бедолаге было бы нужно изображать Джульетту и умирать на сцене от яда.

Вся троица рассмеялась, но что-то в смехе Оливера было немного нервным. Он переглянулся с Готье, и этот короткий обмен взглядами не укрылся от Леона. За прошедший месяц в их отношениях появилась некая трещина из-за какой-то тайны, которую Оливер и Готье старательно скрывали. Леон знал, что они провернули какую-то не самую приятную историю с Кливом,но вникнуть не успел. Его собственные проблемы – подготовка к экзаменам и вечный гнет ожиданий от преподавателей на балете – занимали все его свободное время и мысли. Рука Клива, которую, по слухам, повредили, уже срослась, но поговорить с друзьями насчет Маккинзи все равно стоило.

Брум перевел тему и начал болтать про новую книжонку,пока взгляд Леона уже упал на доску объявлений, где висело расписание кастинга. Сердце его пропустило удар — от предвкушения, а не от волнения. Сцена была его стихией.

❤️‍🩹❤️‍🩹❤️‍🩹

На следующий день актовый зал гудел, как растревоженный улей. Профессор,низкий мужчина с горящими глазами фанатика, взобрался на сцену и громко хлопнул в ладоши.

– Думаю,вы все знаете,для чего мы здесь собрались.Мы ставим «Укрощение строптивой». Наша задача — показать, что даже самый дикий нрав можно смирить силой слова, воли и… – он многозначительно выдержал паузу, – чувства.

Профессор оглядел зал.

– Мне нужен актер, который не боится сцены. Кто-то с харизмой, с огнем в глазах. — Его взгляд остановился на Леоне. – Мистер Кагер, вы согласны?

Леон лишь слегка приподнял бровь, давая молчаливое согласие. Аплодисменты были уже неудивительны.

– А теперь, — профессор потер руки, – нам нужна Катарина. Строптивая, гордая, скандальная девица, которая бросает вызов всем законам общества. Нужен тот, кто сможет выплеснуть на сцену настоящую ярость, но в то же время… уязвимость.

В зале повисла тишина.Роль была довольно тяжелой. И тогда кто-то из нахальных дружков Клива решил подставить его, с ехидной улыбкой крикнув:

– Профессор! А давайте Клива Маккинзи! Он у нас в лицее был главным строптивцем. Да и на месяц прайда он точно оденется как надо!

Зал взорвался ядовитым смехом и возгласами. Леон нахмурился.

Когда Клив, спотыкаясь от гнева, вышел на сцену, Кагер почувствовал, как в воздухе разливается терпкий, резкий запах, который нельзя было не узнать: феромоны. Леон толком не понимал,что именно чувствует к Маккинзи.Ошибки прошлого нельзя было исправить,да и разговаривать насчет этого вряд ли хотелось.

– Вы издеваетесь? — проворчал Кливленд, но профессор уже подписывал бумаги.

– Идеально! — воскликнул мужчина. – Эмоции, напор! Мистер Кагер, поднимитесь на сцену. Начнем с монолога. Клив, ваша роль — стоять и слушать, пока Леон будет говорить свою реплику.

Клив закатил глаза, но замер. Леон подошел к нему.Напряжение между ними было почти осязаемо. Леон начал читать, его голос, низкий и бархатистый, проникал в самое нутро.

Сначала Клив держался. Он даже почти улыбнулся, словно насмехаясь над этим представлением. Но когда Леон, вошедший в роль, приблизился к нему вплотную, Клив стал бледным,как полотно.

Он попытался открыть рот, чтобы произнести реплику, но вместо слов из него вырвался сдавленный хрип. Воздух наполнился резким, удушливым запахом — феромонами паники. Леон замер. Запах бил по рецепторам, вызывая в нем непонятную смесь тревоги и… странного желания быть рядом. Но он знал, что не стоит прикасаться к Маккинзи,это только разозлит его.

– Я… я не могу, – прошептал Клив, и, развернувшись, сбежал со сцены, ринувшись к каморке. Он был в ужасе,будто увидел мертвеца.

В зале повисла гробовая тишина, затем послышался шепот. Профессор растерянно пожал плечами: «Увы и ах, волнение».

Оливер и Готье переглянулись. Они подошли к Леону, который спустился в зал, в не лучшем настроении.

– Не знал,что Маккинзи такой слабак, – прошептал Оливер. – Трус. Не может вынести простого разговора на сцене.

Леон резко развернулся к друзьям. В его глазах вспыхнула такое негодование, какое они не видели никогда.

– Заткнитесь! – прошипел он. – Вы не знаете, что с ним. И не стоит его так называть, — Леон заставил себя успокоиться. Феромоны Клива все еще витали в воздухе, заставляя его сердце биться чаще. Он знал, что не должен был бежать за ним, что это слабость – поддаваться инстинкту этого мира. Но тело не слушалось разума.

– Вон, — бросил он через плечо друзьям и направился к каморке. Запах страха был настолько сильным, что вел его, как нить Ариадны, к источнику — в каморку.

Дверь в каморку была приоткрыта. Оттуда доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Леон толкнул дверь.

Клив сидел на полу, прижав колени к груди. Его трясло, и он, закрыв глаза, пытался заставить себя успокоиться. От него все еще исходили волны удушающего страха.

Леон сделал шаг вперед. Он чувствовал, что его накрывает желание присвоить себе. Не думая, он выпустил свои феромоны — спокойные, терпкие, с нотками хвои и дорогого дерева. Феромоны успокоения окутали Клива плотным коконом.

Клив чуть дернулся, распахнув глаза. В них плескалась злоба.

– Убери это! – выкрикнул он, но голос сорвался. – Ты специально делаешь это! Делаешь меня слабым! Все из-за тебя!