Нас рать
На филфаке СПБГУ не учат вытирать жопу подорожником, а зря. Я сидел в жалкой позе орла, а фляжка с остатками воды билась о мои бледные ляшки коренного петербуржца когда я, в попытках унять неприятное покалывание, нелепо переминался с ноги на ногу. В Питере я любил этот процесс, это время для размышлений, для отдыха, эдакий личный психотерапевт. Туалет что-то вроде лучшего друга, который принимает всё, что ты в него вывалил или слил. Хороший друг.
Свет фонарика скользнул по засохшему кусту малины и, прочертив над моей головой дугу, остановился на разбитом окне частного дома. Сразу за ним, будто подражая лучу фонаря я услышал неокрепший голос моего соратника, комрада или как там ещё можно назвать человека, вместе с которым старые мира сего отправили тебя убивать и/или умирать:
— Денчик, ты скоро там, я тоже хочу.
Что же, придётся заканчивать. Да я и сам то не против, какая-то неведомая мне колючка неприятно чесала зад, а благоразумно заранее нарванный подорожник рвался как линия горизонта перед самым восходом солнца.
— Сейчас, Лёха.
Я натянул штаны и стал обвешиваться снарягой. Ноги затекли и болели после этого упражнения “гуськом” на месте. После вышел из зарослей к товарищу и он, пытаясь быть остроумным, подсветил своё ещё юношеское лицо фонариком снизу так, что он стал похож на графа Дракулу из фильмов 90-х. Особенно чётко был виден клинообразный подбородок с тугими сваями скул. Его юношеские усики невозможно сочетались с формой, АКМ-ом и сигаретой. Пытается выглядеть как взрослый, а ведёт себя как даун – подумал я, ещё почесываясь от этой сраной (вполне вероятно) колючки.
— Если ты думаешь, что это смешно, то у меня плохие новости о твоей интеллектуальной состоятельности, дружище.
— Поешь говна и подержи фонарик – в этот раз вполне неплохо парировал он. Я взял из его рук электрического светлячка и почтительно отошёл в сторону, позволив Лёше самому выбрать место для своего интимного занятия.
Мы с ротой остановились в каком-то селе, забытом районным главой где-то после развала совка. Село было высохшее, на 10-ок с хером домов, с мелким хозяйством и наличием бабушек, которые вечно оккупируют подобные места (может они там всегда жили?) и которые исчезли ещё до нашего прихода. Осталась одна, видимо самая уверенная в себе или неверующая ни во что или верующая слишком сильно. Мотивов для того, чтобы остаться в зоне боевых действий, когда возможность уехать была у многих, придумать можно массу. Какой у неё? Не знаю, да мне и параллельно если честно. Ожидая своего напарника, я потянулся в боковой карман и достал вейп – представляете, я не курю. И я не один такой, многие ребята в нашей роте парят и во всех комплектующих для этого никакой нужды нет. Откуда это всё появилось я догадывался, но решил не спрашивать, крепче спишь. Я затянулся и пар, словно отталкиваясь от черной и холодной весенней земли, уплывал в сторону леса.
Наш мозг забавная штука, даже в такой ситуации, в которой оказался я, он подкидывал мне приятные воспоминания, погружая меня в мечтательную дремоту. Лето 2020, я и Алина целуемся. У Площади Восстания кто-то плохо играет на саксафоне, но Алина очень хорошо целуется и поэтому ожидание поезда, который утащит нас в Москву кажется не таким утомительным. Люди прогуливаются по центру Питера как будто только что сытно и плотно пообедали. Ленивая походка и блуждающий взгляд сомнительно сочетается с этим пепельным неровным небом, похожим на пыльный перевёрнутый стол, на котором столько пыли, что древесина солнечного дня проглядывает кусками.
Алине 19, она первокурсница, она ни во что не верит (вернее так думает). Её томную фигуру в платье до пола я бы описал чем-то вроде ферзя в исполнении Фаберже. Не перестаю удивляться, что же она во мне нашла, такая изящная и молодая, наивная и прекрасная в своей ещё детской напускной распущенности и повадками шаловливой школьницы.
Мы садимся в сапсан и трогаемся, я трогаю её щёку и поправляю волосы, Алина, пользуясь близостью наших лиц, целует меня в нос. Солнце, нырнув в бутылку Святого Источника, забавно кидает зайчика на её белое плечо с родинкой так, что композиция похоже на глаз цыгана. Он виновато смотрит куда-то влево и вниз. Я улыбаюсь и открываю книгу Василия Гроссмана “Жизнь и судьба” и ныряю в этот странный мир людей 20-ого века, которые выживали сами и истребляли других ради какой-то идеи, обещанной картавым Грибом или Австрийским художником-неудачником с импотенцией.
Москва, мать городов русских, встречает нас ветром и ларьками с шавермой. Ныряя из вокзала в такси, мы летим на самолет, а оттуда – в Одессу. Да, не самый престижный и дорогой отдых, но это наше первое совместное путешествие и мне всегда было интересно посмотреть на этот город в сознательном возрасте. Когда я был ещё тугосерей, мои родители ездили туда со мной и всё что я запомнил это бескрайний перламутровый пейзаж моря, подёрнутый щетиной волн и отвратительную тётку, загорающую на пляже рядом с нами. Однажды, когда мама плавала в этой россыпи искр и брызг, а батя читал что-то из разряда: “Как стать успешным и богатым, если ты не успешный и богатый” отвратительная тётка, переворачиваясь на своём полотенце выронила одну свою немыслимую грудь. Грудь была изрыта растяжками и походила на не докаченный мячик, который запинали под солнце немытые ноги каких-то пацанов. Я тогда ещё начал рыдать, то ли испугавшись просто чего-то некрасивого, то ли детской мудростью постигнув течение времени, которое превратило некогда наверняка симпатичную грудь в этот памятник 3-им детям и вечерним макаронам с майонезом. Сосок на груди напоминал глаз, и мгновенная ассоциация этой тюти-матюти и плеча моей Алины неприятно кольнуло сознание.
Тот отдых не закончился. Мы поругались из-за того, что я мудак (что, по-моему, видно по моим стихам, которые я ей любезно читал) и потому что я предпочёл тень шезлонга, хорошую книгу и 1.5 литра местного вина аквапарку. Мы расстались прямо там, она уехала раньше, а я, подружившись с местными парнями моего возраста, пил и гулял и по берегу, и по городу. Мне даже удалось склеить одну милую местную девочку с загорелым, как корка белого хлеба животом. Наша ещё платоническая, но стремящаяся проникнуть в сферу материального любовь закончилась тогда, когда её батя, явно понимающий перспективу подобных курортных отношений, ударил меня в нос у них во дворе. Нос у меня слабый и кровь брызнула на виноград, который я держал в левой руке, правой пытаясь открыть окно её комнаты. Больше я не приходил, было неловко и перед ней, и перед батей. Я бы сделал что-то подобное на его месте. Не нужно пытаться забрать то, что: а) не твоё б). На этом можно кончить. Я уехал оттуда через пару дней и больше не возвращался. Интересно, где ты сейчас, моя милая Шаганэ (имя я её забыл, но отсылку на Есенина нет – игры разума).
Мои нежные размышления прервала автоматная очередь. Стрелял кто-то по другую сторону от деревни, стрелял беспорядочно и густо. Упав, как и учили, на землю, я чуть было не ударился головой о жестяное ведро, которое мы использовали как отхожее место по малой нужде. Огонь не прекращался и даже наоборот, нарастал. В деревне остановилась наша рота. Огонь вёлся по ней, мы с товарищем отошли посрать и оказались прямо между деревней и этим невидимым и грозным врагом, отмечающим себя молниями трассеров и солнцами выстрелов. Я окликнул своего товарища, но из-за трескучего шума на успех надеяться было глупо. Я пополз в сторону кустов, где остался Леха. Одна пуля пробила ведро, и моча с водой начала выливаться рядом с моим извивающимся телом. Меня не задело. Ни моча, ни пуля. Если быть честным, я храбрюсь, я практически обоссался от страха. Конечно, до этого столкновения были тоже, но никогда так внезапно и массово. Проползая мимо куста с малиной, я заметил ту самую колючку, которая ещё недавно была моей главной проблемой. Свет горящего дома подсвечивал её так, будто ей и куче кала под ней организовали профессиональную фотосессию в стиле нуар. Из соседних домов начали отвечать наши и завязалась плотная стрельба. Я проползал прямо под этим шквалом незримых кинжалов 21-века и приятно от этого не становилось. Я звал Лёшу и пытался выползти из под огня. Преодолев 10-ок метров (хотя хер знает, в такой ситуации мой мозг начинает подмечать детали, а не заботиться о выживании) я увидел его. Он лежал на спине, штаны были спущены ниже колен. Под ним красовалось тоже, что сделал я ещё пару минут назад. Тоже зашкерился, или сознание потерял от страха - мелькнуло у меня. Поза была странной, сраной, опечатки тут идут на пользу повествованию, я приблизился и начал дёргать его за край рукава, рука поддалась, повернулась ко мне из неё выпали листья подорожника, заботливо сложенные вдвое. Я ещё подумал - Неплохая идея.
Через пару минут активной тряски Лёха очнулся. Он ничего не понимал и в начале в испуге отполз от меня, пытаясь надеть штаны. Хриплым от крика голосом я позвал его ещё раз. Он посмотрел на меня глазами испуганного оленя, подскочил и начал бежать. Его АКМ остался возле меня, его говно осталось возле меня, а этот тип просто подорвался и начал бежать вглубь леса. Преодолел таким способом метров 15-ти, а после - споткнулся и упал. Я дополз до него и начал уже тише и, по возможности, своим голосом звать его. Он молчал, я услышал густое бульканье и, перевернув его с живота на спину увидел кровь. Много. Даже удивительно, как так много крови могло появиться за такое короткое время. Лёша смотрел на меня и пытался что-то сказать. Кровь изо рта шла тонкими слюнявыми нитками, в то время как из перебитой шеи лилась как вода из шланга, когда пережимаешь его большим пальцем. В его глазах я прочитал удивление, страх и.. какую-то детскую обиду. Помогать было поздно, да и помогать то я не умел. Ещё пол минуты и всё, его глаза остановились на горящем доме и начали терять ту привычную осмысленность, в которой мы не отказываем только людям и собакам.
Я почувствовал приступ рвоты, потом бросился зажимать руками уже утихающую кровь, которая текла всё ленивее и мельче. В таком положении я провел некоторое время, выстрелы и взрывы (видимо работала малокалиберная артиллерия) оглушали меня и не давали прийти в себя, как будто то самое ссаное ведро одели мне на голову и били по нему прикладами. Я прижался к колючей липучке кармана на груди Лёши и пытался услышать хотя бы стон его сердца. Наивно, но в такой ситуации даже самые безумные вещи кажутся реальными. Ведь я же оказался тут, понимая, что тут происходит, но не принимая саму суть ситуации. Ведь мне 24-и и я пишу стихи. Я хочу целовать женщин, зарабатывать деньги и угощать Лёху алкоголем, а не прижиматься к его остывающему телу на чужой земле, смотря в его серые как питерская ночь глаза, в которых отражается пылающая Жанна- Д'Арк в лице старого дома.
Позже я закрыл трупу глаза (в такой ситуации это была максимально возможная почесть, которую я мог воздать) и пополз обратно к деревне. Там сейчас 10-ки таких-же как Лёха, им нужен я, мой автомат и моя готовность стрелять, тем более стрельба вроде как пошла на спад. После первой волны страха я уже оправился, нашёл автомат Лёши и пополз к домам, делая передышки в пару секунд, чтобы оценить обстановку и передохнуть. Когда до ближнего дома оставалась всего пару ходок, я услышал за своей спиной звук треснувших кустов. В моей голове моментально возник образ начищенного берца, который наступает на сухую осиновую ветку. Я замер. Тот, кто крался сзади явно не заметил меня. Я медленно перевёл АКМ в режим стрельбы очередями, и с болью вслушивался в этот звук, пытаясь отделить его от канонады идущего боя и звона в ушах. Когда я услышал, что человек, которого я точно не рад был видеть находиться примерно у того места, где я ещё недавно безмятежно оправлялся, я резко перевернулся на спину и дал по кустам очередь. Потом еще одну. И ещё. Всё стихло.
Передышка во время боя иногда страшнее самого боя. Звенящая тишина, противники перегруппировываются, перезаряжаются, думают, как перехитрить друг-друга. Моя очередь стало финальным аккордом в этой сатанинской игре света и тьмы, тараторящего звука и кладбищенского холодного молчания. Я застыл, держа автомат на кустах, где, как я полагал, находился мой противник. Мысль о том, что это Лёша, пришла ко мне не сразу, я держал палец на курке и ждал ещё пару минут. Когда эта мысль проросла я издал какое-то дикое для меня мычание и пополз обратно к кустам. Эта был самый долгий в моей жизни путь. Я не понимал, убьют меня сейчас оттуда или там лежит труп, а может это труп Лёши, зачем-то недавно ставший мертвым, а сейчас, будто ради какого-то чёрного юмора восставший из них, в надежде заставить меня обосраться повторно.
Когда я пробрался в кусты, я увидел человека, лежащего на боку. Луна поднялась высоко над этим страшным миром, и я увидел шеврон. Враг. Отлегло, но только на секунду. Ты убил человека. Мысль ужасно лаконичная и точная. Я убил. Очередями. Из засады. Я стрелял до этого, но это были выстрелы только в сторону врага, я практически уверен, что пробивал только такие вёдра для мочи в укрытиях противника. Я подполз и увидел его лицо. Чёрные глаза смотрели на меня бестолково и пьяно, будто это не убитый человек, а мой кореш возле бара 1703, которого я вытаскивал из его же рвоты. Брови человека сливались в практически цельную линию, оставляя небольшой пролив Босфора, в котором, до недавнего времени, должна была проходить его мыслительная деятельность. В нескольких местах на его теле были мои пулевые. Он лежал неподвижно, позируя мне в этих бесчеловечных декорациях, в этом мрачном месте, где мне самому явно не место. Я подполз ближе и закрыл ему глаза. Это не романтика, нет, мне стало страшно за себя. Я убил человека и это не метафора. Мертвый, убитый мной человек лежит возле меня, беззащитный и грустный, как корова, я боялся, что он повернёт свою стриженную голову и посмотрит прямо мне в душу. Я вглядывался в эти черты, смотрел на их туманную известность. Паутина лунного света падала на его застывшее лицо сквозь заросли кустарника. Я узнал его. Батя моей Шагонэ, реально он. Я помню его искажённое тупой злобой лицо, когда он, после удара, материл меня. Свет в ту далёкую ночь падал похожим образом и только свежий шрам на щеке менял конституцию его смуглого и явно усталого анфаса.
Я перевернулся на спину и стал смотреть на бесполезный смайлик луны, который окатывал всю сцену белым и неровным светом. Мне стало трудно дышать. Я видел это небо, которое только сейчас стало для меня таким близким и таким родным. Я не хотел жить на этой земле, это место для дебилов и дебилов, управляющих первыми. Я убил человека и не знаю, чем это оправдать. Миссии нашего визита на эту территорию я не принимал, но армия, приказ и всё такое. Ещё думал, что испробую себя, наберусь опыта, книгу потом напишу. Я тоже дебил.
Слёзы, да, то что надо для бойца великой армии – слёзы. Я начал плакать как тогда, когда увидел разбухший сосок женщины на пляже в Одессе. Помню, я испугался этой картины и ещё долго не хотел ходить на пляж. Слёзы ребёнка, а не солдата, вот чего я добился своей лермонтовской беспечностью. А ещё мне ярко представились слёзы моей Шаганэ, которой скоро придёт похоронка на её ещё довольно молодого отца. Я чувствовал себя таким одиноким. Вокруг меня была разрушенная деревня, две кучи говна, два трупа, один из которых мой друг, а другой, как принято называть, мой враг. Не знаю, сколько прошло времени, но я почувствовал - перерыв в бою слишком долгий. Мысли текли быстро и горячо, как будто станок на заводе наливает в форму раскалённый металл. Мысли роились надо мной, заслоняли кусты и луну, заслоняли меня самого и не давали мне словить хотя бы одну из них. Да я и не сильно пытался. Мысли подхватили меня и понесли туда, к небу, где был Шиллер, моя Алина, мой Питер и моя Шаганэ.
Труп издал лёгкий посвистывающий звук, похожий на стон, я мгновенно повернулся и чуть не вскочил, но быстро понял – воздух выходит из лёгких, он мёртв. И я его убил. Я откинулся назад на спину, вдали были слышны хлопки артиллерии. Нашей или чужой, не знаю, да и неважно это было. Я лежал на холодной весенней земле, слушал хлопки и смотрел на чарующие кометы снарядов, сбиваемых ПВО или пролетающих дальше, в ту или другую сторону. Я лежал на спине неподвижно, смотрел на этот печальный фейерверк и думал. Как князь Болконский.
Только я нихера не Болконский.
01.09.2022 Исаев Даниил.