Nanny for a Bunny. Chapter 6.

Florence + The Machine – Cosmic love

Они выглядели странно. Двое взрослых мужчин с кроликом на поводке носились по заснеженной десткой площадке. Декабрь уже промерз и укрылся снегом, но даже несмотря на это, Сонхва с Хонджуном решили попробовать выгулять Донбёли. Та, как выяснилось, была не против побегать в снегу. Она ныряла в сугробы, откуда ее приходилось доставать, пыталась пожевать остатки пожухлой травы, и только голубой поводок не давал потерять ее из виду.

– Не помню, когда она в последний раз была такой активной! – Сонхва раскопал пушистую любимицу из очередного сугроба. – Я уже вымотался!

Хонджун поправил его шапку, сползшую ему на лоб, и отряхнул пальто от снега. Щеки Сонхва покраснели от такой физминутки, и он устало выдохнул.

– Только не говори, что старость настигла тебя в двадцать семь!

– Да! – Пак наигранно схватился за поясницу. – Жизнь так скоротечна!

– Сонхва, ты же в самом расцвете сил!

– Да ты посмотри на меня! Одинокий старикан с крольчихой! Скоро начну ходить по пятницам в бар запивать пивом свое одиночество...

Донбёли, умывшись лапами, огляделась. Сделав круг вокруг ног Хонджуна, она приметила еще один сугроб и потянула поводок.

– Донбёли, погоди...

Запутавшись ногами в поводке, Хонджун оступился, провалился ступней в снег и, не удержав равновесия, схватиося за Сонхва. А Пак повалился спиной в сугроб и оказался придавлен сверху Хонджуном.

– Прости, пожалуйста!.. – Ким попытался подняться, но рука только глубже ушла в снег, и он ударился лбом о чужой. – Прости!.. – Он убрал с чужого лица снег и потер холодными пальцами ушибленное место. – Больно?

А Сонхва, лежа в сугробе, рассмеялся в ответ. А Хонджун перед ним ну ужасно милый! Шапка съехала на лоб, полосатый шарфик развязался, волосы торчат, и щеки прелестно порозовели. Наверняка, если укусить, они окажутся сладкими, как клубничный пудинг. Сонхва ущипнул его щеки и Ким ойкнул от ледяного прикосновения кожаных перчаток.

– Сонхва, холодно!

Двое еще с минуту лежали в снегу, рассматривая друг друга, прежде чем поспешить встать.

– А где Бёли?..

А Бёли нашлась в сугробе, который окружили маленькие девочки. Завороженные зверьком на поводке, они крутились вокруг и не знали, что делать. Мужчины раскопали сугроб и, достав оттуда любимицу, отряхнули ее от снега:

– Вот ты где!

– Это ваш кролик? – Одна из девочек заинтересованно уставивлась на крольчиху. –А можно погладить?

Сонхва нагнулся к девочкам и то протянули ладошки к Донбёли.

– Только осторожно, по голове.

– Мы не знали, что кроликов можно выгуливать на поводке...

– Можно. Она ручная и любит играть.

– А сколько ей лет?

– А что она ест?

Хонджун, стоя рядом, не мог не улыбаться. Окружившие Сонхва девочки завалили его вопросами, а Донбёли в его руках довольно принимала их поглаживания. Ким стряхнул остатки снегом с его шапки и спины и задержал ладонь на его плече.

– А хотите поиграть с ней?

– А можно?

– Только если пообещаете крепко держать поводок!

Девочки обрадованно закивали, и Сонхва передал им поводок. Крольчиха, вновь коснувшись земли, тут же помчалась вперед, и дети, смеясь, устремились за ней.

– Она и правда как ребёнок... – Хонджун, хихикнув посмотрел им в след и поетр замерзшие ладони. – Сонхва, давай я возьму нам кофе?

– Кофе? Давай. Погоди, я дам тебе карту...

– Я оплачу сам!

– Но...

– Лучше не спорь, – Хонджун ткнул его пальцем в лоб, – а то я тебя намылю!

– Боюсь! – Пак поднял руки вверх. – Я всё равно переведу тебе...

Хонджун поправил поправил шапку и показательно натянул перчатки:

– Пак Сонхва! Я смотрю, ты нарываешься на намыливание! Одного падения в сугроб было мало?

– Да мне же не сложно оплатить!

Ким слепил снежок и с самым серьезным на свете выражением лица влепил его в чужую грудь.

– Хонджун...

А Хонджун молча сделал второй снежок и хлопнул им по плечу Сонхва. Сонхва лишь вздохнул, понимая, что просто так не отделается. Пришлось тоже слепить снежок. А Хонджун, осознав, что ему удалось спровоцировать мужчину на шалость, отбежал в сторону, чтобы не оказаться подстреленным холодным шариком. Снаряд не заставил себя долго ждать, но, к счастью, не задел его.

– Мазила! – Ким показал спутнику язык и стал лепить ответный снежок.

И когда он в последний раз так играл в снежки? Когда так веселился, как ребёнок? Щеки щипало от холода, и руки стремительно мерзли, но мужчины, смеясь, продолжали игру. Сонхва не помнил, когда был так счастлив. Невидимая тяжесть, что так долго давила на плечи, растворилась. Будто всё это время у него были передаваемые легкие, и теперь он наконец смог вдохнуть свободно. Он не обращал внимания на мороз, на продрогшие ноги, на леденеющие ладони и попадавшие за ворот кусочки снега.

– Ну, Сонхва, может, хоть раз попадёшь? – Хонджун кинул в него еще один снежок и рассмеялся. – Я точно сейчас намылю тебя!

А Пак и не был против быть намыленным, если это веселит Хонджуна. И они напрочь забыли о кофе, который хотели взять. Забыли о времени, о других людях на площадке, вопросительно смотрящих на двух взрослых мужчин, играющих в снежки. Не было больше ничего, кроме их детского веселья.

– Сонхва, ну, может, я поближе подойду, и хотя бы так ты попадёшь?

И, стоило Хонджуну шагнуть ближе, как в его плечо тут же прилетел снежок.

– Я тебе покажу!

– Ну-ну!

Подбежав к Хонджуну, Сонхва крепко обнял его, поднял в воздух и опустил в сугроб. Ким завизжал, смеясь, и потянул мужчину на себя, заставив его упасть с ним. Пак, упав на него, стал тереть холодными перчатками его лицо:

– Получил? Так тебе!

– Сонхва, холодно!

Сонхва, держа его лицо, не мог налюбоваться розовыми следами холода на его щеках, складками улыбки в уголках губ и морщинками у глаз. Если бы он только ему было позволено видеть его каждый день, если бы он только мог заставлять Хонджуна всегда улыбаться вот так, если бы мог коснуться губами каждого сантиметра его лица, если бы Хонджун был его...

А Ким, смотря ему прямо в глаза, не прекращал улыбаться, дрожа от прикосновения кожаных перчаток к своему лицу. Насмеявшись, Хонджун устало выдохнул:

– Я не чувствую пальцев ног. Ты замёрз?

– Замёрз.

– Идём домой?

Домой? Сонхва на секунду умолк, обдумывая простой вопрос, прежде чем кивнуть. Да, они с Хонджуном пойдут домой. Вместе. Поднявшись, Сонхва помог ему встать и стал отряхивать его от снега. Смотря друг на друга, раскрасневшихся и уставших, двое не могли сдержать улыбок.

К вечеру город совсем промерз, и мужчины, вернувшись, поспешили сменить одежду и отогреться в душе. Донбёли, вдоволь нагулявшаяся, опустошила миску корма и устроилась в своей плюшевой лежанке. Лежа животом к верху, она лениво дожевывала соломинки сена. Сонхва, устроившись в пледе на диване, лишь усмехнулся при виде такой картины. Поставленная ими пластинка Флоренс, сопродившая их скромный ужин в виде ужасно сладких вафель, неспеша крутилась под иглой.

"Звезда твоего сердца

Попала мне в глаза.

И ослепила больно,

Лишив белого света дня"

Хонджун, выйдя из ванной, потянулся. Прогулка неожиданно вымотала его, и он уже давно не чувствовал себя таким уставшим.

– Иди ко мне! – Сонхва похлопал по месту рядом с собой и, стоило Хонджуну сесть, обнял его и накрыл их обоих пледом. – Замёрз?

– Ага...

Устроив голову на его плече, Хонджун устало выдохнул. Когда он в последний раз так бесился в снегу? Кажется, в детстве с братом, когда еще ходил в среднюю школу. А в объятиях Сонхва было хорошо. Тот, осторожно обвив его, горячего после ванной, руками, прижался щекой к его макушке. Они оба ходили по грани. По очень тонкому льду, зная, что в любой момент провалятся. Ким слышал, как трещал этот лед под его ногами, но жмурился и отказывался смотреть вниз, полагаясь только на крепко держащие его руки Сонхва. И Пак тоже слышал треск, но будто намеренно игнорировал его, спокойно готовый принять своё падение. Он вел Хонджуна дальше, туда, где лед тоньше, а тот и не был против.

"Во тьме меня оставил,

Без бела дня и без зари.

Я в сумерках брожу,

В сердца твоего тени."

С Сонхва он был бы не против провалиться под лёд. Отчего-то он вспомнил, как пришел сюда впервые, вспомнил серьезный взгляд мужчины, перегрызанный провод, их первую прогулку с Донбёли. Его обитание в этой квартире стало уютной рутиной. Ему тут очень даже нравилось. Нравилось проводить время с Сонхва, вместе гулять, ужинать. Он и не думал, что он так проникнется неожиданным сожительством. Раньше он не особо горел мечтами о совместной жизни, но она оказалась приятнее, чем он думал. И он был бы не против проводить дни так, в компании Сонхва, в его объятиях, не против каждое утро смотреть, как он собирается на работу, укладывает волосы, завязывать ему галстук и обнимать на прощание. Но разве он может позволить себе это? Это же не будет продолжаться всегда. И от горькой мысли Хонджун зажмурился, чтобы цветные пятна под веками разогнали неприятную фантазию. Ну, а что? Сонхва хорошо собой, добр, ласков, и очень нравится Хонджуну. Но это чувство Хонджун принимал за простую симпатию. Оно пришло, как мелкий дождь. Тучи висели давно и долго, тужились изо всех сил и гремели, чтобы дать волю теплому дождю. При виде Сонхва у него не возникало той самой искры, не становилось тяжело дышать, щеки не краснели, ладони не потели. Только у сердца возникало что-то приятно щекчущее и нежное, как последние лучи вечерней зари. С ним Хонджуну было спокойно, и сон иногда сам по себе находил на него. Сонхва был рядом с ним, и только лишь от этого Хонджуну было хорошо. Маленькое укрытие, где он может спрятаться когда угодно, и его никто не тронет и не найдет. Хонджун давно провалился под лед, но просто боялся открыть глаза и убедиться, что он под водой.

Пластинка остановилась, и Сонхва заметил, что дыхание Хонджуна изменилось. Замедлилось и стало тише. Уснул. Способность мужчины засыпать в абсолютно любом положении крайне удивляла. Он мог заснуть за столом, пока работал, на ковре у клетки Донбёли, пока играл с ней, на диване за книгой в самой неудобной на свете позе. Пак, немного поерзав, снова решил перенести его в кровать. Оставлять его тут – преступление. Он осторожно завернул его в плед, подлез рукой под его колени и обнял крепче, чтобы как можно аккуратнее подняться. Тихо шагая в спальню, он прислушивался к сопению Хонджуна, щекочущего дыханием его шею. Но, стоило ему опустить Хонджуна на кровать, как тот, через силу открыв глаза, крепко вцепился в его кофту и прошептал:

– Сонхва... Зачем ты..?

Пак сглотнул, явно не ожидав того, что тот проснётся.

– Спи здесь. Я пойду на диван.

– Нет... – Ким потянул мужчину на кровать, а сам попытался встать, но тот остановил его.

– Всё хорошо, Хонджун. Лежи тут.

– Сонхва, если ты пойдёшь на диван, я лягу на полу.

– Нет!

– Тогда останься тут.

– Но я хочу, чтобы ты остался тут.

Двое, держа друг друга за одежду, умолкли. Ким, первым нарушив тишину, пихнул Сонхва на подушки:

– Я иду на диван!

Сонхва же, нахмурившись, перевернул их, схватил края пледа и попытался накрыть его, пресекая путь к бегству:

– Нет, ты остаёшься тут!

– Вот упрямый! – Хонджун попытался спихнуть с себя Сонхва.

– Не упрямее тебя! Хонджун, останься тут.

– Только если ты не пойдёшь на диван.

Спать в одной постели с Хонджуном? От этой мысли волосы на руках Сонхва встали дыбом. А Ким, обняв его, повалил его рядом с собой.

– Сонхва, останься.

– Хонджун...

– Сонхва, не уходи... – Хонджун взял его руки в свои. Холодные, несмотря на тепло в квартире. – Мне холодно...

– Достать еще одеяло?

– Нет. Без тебя холодно.

Пак сглотнул, не смея отвергать чужие ледяные пальцы. Что же у него за проблемы с терморегуляцией?

– Мне холодно... Останься.

Сонхва продолжал послушно лежать рядом, потирая его пальцы и пытаясь хоть немного согреть их. Укрытые мраком, двое молчали. Только дыхание и шорох кожи о кожу нарушали тишину. Хонджун, перенимая тепло чужих ладоней, уже готов был снова провалиться в сон. Придвинувшись ближе, он вздохнул и сжал пальцы мужчины.

– Только не уходи, пожалуйста...

– Хорошо...

Ким прижался к нему почти вплотную и вздохнул, прикрыв глаза. Медовое облако, не покидавшее спальни, заползло в легкие, и тепло тела рядом разморило его. А Сонхва сглотнул возникший в горле солёный ком. Это он должен просить Хонджуна не уходить, он должен умолять его останься с ним, остаться на совсем, упасть перед ним на колени и молить быть его. Он не хотел отпускать его рук. Хотел обнять, но не так, как обычно делал, а по-другому, нежнее, ближе, не хотел отпускать, хотел спрятать у себя под сердцем, чтобы ему не было холодно, спрятать и оберегать, и чтобы Хонджун спрятал его сердце у себя и никому не отдавал. Пусть оно будет у него, в его мягких руках, и даже если разобьётся, то только по его воле.

– Тебе еще холодно?

– Немного...

Пак накрыл их пледом и придвинулся совсем близко. Так, что его нос едва не касался чужого. Хонджун, не открывая глаз, размеренно дышал, постепенно засыпая. Конечности стали отогреваться, и дрожь в теле унялась.

– Так хорошо?

– Мгм...

"Я слышал стук твоего сердца

Далеко из тьмы.

Решил я во тьме остаться,

Чтоб в ней вместе были мы."

Расставаться с Хонджуном на утро было больно. Особенно когда первое, что Сонхва увидел, проснувшись – лицо спящего Хонджуна прямо перед его собственным. Тот сопел, прижав к себе его ладонь. В уголке губ отпечаталсь складка от подушки – показатель крепкого сна. Оставив поцелуй на его щеке, он осторожно убрал руку и тихо поднялся. Стараясь как можно беззвучнее готовить им завтрак, он всё думал, примет ли Хонджун его чувство? Возьмёт ли себе его сердце? А Ким думал о том же самом проснувшись на прокравшийся через закрытую дверь спальни аромат еды. Уткнувшись носом в подушку Сонхва, он неспеша отходил ото сна, понимая, что лед пож его ногами трещит все сильнее.

– Почему мне так грустно оставлять тебя, Сонхва?

Прощаясь, они долго не выпускали друг друга из объятий, будто боясь, что эта встреча была последней. Сонхва оставшись один, завалился на кровать и уткнулся лицом в подушку, на которой спал Хонджун. Он сходит с ума. Точно сходит с ума. За эти несколько одиноких минут он уже успел соскучиться. Соскучиться по его объятиям, надутым во сне щекам, милым глазам и мягкими рукам. Он в деталях вспоминал, как они заботливо затягивали его галстук, или наоборот ослабляли, расстегивая отутюженный воротник рубашки, как касались холодными подушечками его лба, поправляя съехавшую на лоб шапку, как массировали его ноющую от боли голову. Эти маленькие касания действовали на него, как конфеты на ребёнка, которому позволяли есть их только после противного супа. Хотелось еще, когда угодно и сколько угодно. Ему бы хотелось большего, хотелось бы чаще касаться Хонджуна, но он боялся перегнуть палку. А вдруг Хонджун не простит ему его чувство?

"– Сонхва, не уходи... Без тебя холодно."

Сонхва представил, как мужчина касается его волос, массирует виски, проводит пальцами от лба до затылка, чуть сжимает и оттягивает, заставляя запрокинуть голову. Такая мысль заставила его открыть глаза. Это еще что такое? Вздозхнув, он зажумрился, еще раз прокрутив её. Ничего такая. А самопишущаяся плёнка завертелась дальше, и Сонхва снова вообразил чужие руки на своей коже. А если они спустятся к его лицу? Пройдутся вдоль бровей, погладят щеки, коснутся его губ и осторожно скользнут по шее к ключицам... Пак, вздохнув, подлез ладонью под свитер. Холодные пальцы обожгли кожу, и мужчина, вздрогнув, развеял фантазию и сел. Он же не будет делать этого, верно? Он не будет представлять себе Хонджуна, не будет представлять, какое у него, должно быть, мягкое тело, не будет представлять, как избавит его от одежды, как потрогает и поцелует везде, приласкает и...

И он найдет в нижней полке шкафа чертову ярко-розовую коробочку, перевязанную лентой, с липким стикером с подписью "Люблю, Уён" и улыбающейся мордочкой, порвет картон и достанет один из пары бутыльков "абсолютно нового, гипоаллергенного, не вызывающего раздражения" лубриканта, подумает с секунду над тем, не сошел ли он с ума, и всё же решится. Он позволит себе вновь представить Хонджуна в своих объятиях, его милого Хонджуна, обнаженного, смущающегося и коротко вздыхающего под ласками, и, вновь упав на кровать, стянет одежду и коснётся себя. Его чувство становилось все труднее удерживать. Оно вызывало тошноту, заставляя его чувствовать себя так, будто его вот-вот вырвет, оно лезло вверх по горлу, ковыряло его изнутри, пытаясь найти выход, кололо кончики пальцев и било по вискам. Прижимая к себе подушку и вдыхая прилипший к ней чужой запах, он не мог прекратить думать о Хонджуне. Слишком сладкая фантазия, слишком мягкие объятия, слишком нежные прикосновения.

– Хонджун...

Чужая тень так и осталась тут. Поселилась в стенах и молчала. Она преследовала Сонхва везде, с утра до вечера. Она была рядом, когда он просыпался, готовилс, убирался, наступила ему на пятки. И сейчас обретя форму, она стала сладким образом, занявшим его голову. Трогая себя, он думал о Хонджуне, думал, как бы любил его, как нежно касался и ласкал, как не оставил бы нецелованного места на его теле. Если бы тот ему позволил, конечно... Сонхва слишком много чувствует к Хонджуну. Он слишком влюблен.