Nanny for a Bunny. Chapter 5.
-`jayMitski – Me and my husband
Mitski – Come into the water
– Ты сегодня рано!
Пак стянул пальто и тут же заключил Хонджуна в объятия. Хонджун, привстав на носочки, обвил его шею и вдохнул принесенный запах первого мороза, говорившего о скором приближении зимы, и вздрогнул.
– Сонхва, ты холодный!
А Сонхва рассмеялся в ответ и коснулся ледяной рукой чужой шеи:
– А ты тёплый...
– Холодно! – Ким испуганно дернулся от прикосновения и чуть отпрянул. – У вас сегодня сокращённый день?
– Я сам себе его сократил. Не самым честным, путём, конечно, но...
Но он слишком хотел домой. Хотел к Хонджуну.
– Бёли тебя не сильно вымотала?
– Вовсе нет! От неё нельзя устать.
Ноябрь леденел, и темнеть стало раньше. Вот уже третий месяц Хонджун присматривал за Донбёли. Взаимоотношения с хозяином своенравной крольчихи у него выстроились очень дружеские. По крайней мере, он сам так думал. Или пытался внушить себе, что их явно изменившееся поведение ничего не значит. Тонкая грань, похожая на пищевую пленку, что разделяла их, скаталась и слиплась. И Сонхва первым переступил через ее ошметки, чтобы встать к Хонджуну лицом и как следует рассмотреть его. Ким сперва был немного напуган этим, хотелось натянуть пленку обратно. Когда Сонхва смотрел на него, он словно ощущал себя обнаженным. Но ничего неприличного во взглядах не читалось. Лишь интерес. И Хонджун, смущаясь, позволял ему рассмотреть своё воображаемое обнажённое тело. А Сонхва к нему не прикасался. Просто смотрел. Постепенно Ким смирился. Ну, смотрит, и что? Он тоже будет смотреть! Будет следить за тем, как смотрит Сонхва! Вот, только, что это за чувство щекочет под рёбрами, когда он смотрит в ответ на Сонхва? Что это за ощущение ползёт между рёбрами, когда тот ему улыбается и обнимает? Игнорировать это Хонджун не мог, но и сделать что-то то же, поэтому решил подождать, пока это чувство обретет очертания, примет форму и покажет себя.
А жизнь обоих незаметно для них же стала похожа на жизнь супружеской пары. Хонджун то и дело оставался на ночь (даже привез парочку вещей из дома), завтракал с Сонхва, провожал на работу, кормил Донбёли, выгуливал ее, работал сам, сначала дома, потом пару часов в кафе, чтобы сменить обстановку, возвращался, играл с пушистой. А к тому времени приходил Сонхва. Пока хозяин, вымотанный, почти час откисал ничком на диване, Донбёли ложилась с ним рядом, а Хонджун, присаживаясь у его ног, слушал о его делах в офисе.
Вот, и сейчас, Сонхва устало лег на диван, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки и ослабив галстук. Донбёли поспешила запрыгнуть к нему и устроиться на его груди, а Хонджун присел у изголовья. Крольчиха приняла свою округлую идеальную форму ушастого снежка и прикрыла глаза, а Пак, подняв взгляд, сглотнул.
– Хонджун, останешься сегодня? Там так холодно... И накрапывать начинает. Не хочу, чтобы ты шел домой по дождю.
И за окном утвердительно прогремел гром. А Хонджун по пальцам мог пересчитать дни в этом месяце, когда он ночевал в своей квартире.
– Я уже, считай, почти поселился у тебя. Мне как-то неловко...
– Да ладно тебе! Всё хорошо... – Сонхва коснулся его колена. – Оставайся! То есть... Я, конечно, не настаиваю, но я буду рад, если останешься. Мне нравится проводить с тобой время...
Встретившись с чужим жалобным взглядом, Ким прикусил щеку. Сонхва, не убирая ладони с его колена, надул губы, посмотрев на него снизу вверх.
– Ну, если я тебя не стесняю...
– Вовсе нет! Стесняет меня только Донбёли. Она может ночью...
– Столкнуть голову с подушки.
– Столкнуть голову с подушки.
Двое рассмеялись и, посмотрев друг на друга, смутились и замолчали. Сонхва вздохнул и стал гладить крольчиху, на что та довольно фыркнула. Хонджун же осторожно коснулся волос мужчины, но тут же одернул руку. Не встретив чужой реакции, он уже смелее провел по волосам и запустил в них пальцы.
– Хонджун...
– Мне перестать?
– Нет... – Сонхва подался макушкой навстречу чужой ладони и запрокинул голову, глубоко вздохнул. – Пожалуйста...
Ким неспеша перебирал его волосы, смотря на него сверху вниз. Он чувствовал, как раскаляются его щеки, как неловко становится смотреть мужчине в глаза, массируя его голову. А Пак дышал глубоко и шумно, чуть сжав его колено.
За время своей работы кроличьим нянем Хонджун многое узнал о Сонхва. Например, то, что у него было семь рабочих рубашек: две белых, две черных, одна светло-голубая, одна бордовая и одна газетного цвета; четыре галстука: белый, серый, черный и красный; четыре костюма под цвета галстуков и две пары неплохих наручных часов на тонких ремешках. Узнал, что Сонхва очень педантично подходит к распределению своего времени и соблюдению утренней рутины. Ким, конечно, не следил за ним во время его сборов на работу, но прекрасно всё слышал в полудрёме. И, как оказалось, Сонхва очень привлекательно читал. Хонджун обратил на это внимание, когда они вместе провели выходной. Пак устраивался на диване и подолгу, не меняя позы, не выпускал из рук книгу. Иногда хмурился, отчего кончики бровей грозно взлетели вверх, мог уставиться на пару секунд в стену, обдумывая прочитанные строки. Казалось, ничего особенного. Но Хонджуна завораживало то, как тот переворачивал листы. Подбираясь к концу страницы, Сонхва, держа верхний угол книги, поднимал указательный палец, задерживал на секунды две, осторожно касался угла, отделял страничку от остальных и, добравшись до последнего слова, переворачивал. Весьма занимательное действие. Чёткое и отточенное. Телевизор Пак назвал ненужной вещью, да, и, этот предмет техники точно испортил бы вид гостиной. А готовил он часто сам под аккомпанимент пластинок. Особенно запеченную курицу с ананасами, которую и собрался приготовить этим дождливым вечером. Сменив рабочие вещи на жёлтый свитер, мягкие штаны и излюбленные пушистые тапочки, он крутился у духовки, смазывая курицу соусом. Хонджун в это время сидел за столом и заканчивал работу, а Донбёли, сидя у него на коленях, внимательно следила за происходящим на экране компьютера и то и дело касалась лапкой тачпада.
– Хонджун, включи, пожалуйста, проигрыватель.
– А что поставить?
– На твое усмотрение.
Опустив крольчиху на пол, Хонджун напраивлся к комоду. Что же включить? Мэтта Мальтиза? А, вот, может, Митски?
– У тебя так много пластинок... Боюсь представить, сколько ты на них потратил...
– Они того стоили!
Остановив выбор на обложке с женским лицом, он поставил пластинку под иглу. Пак, отправив курицу в духовку, вымыл руки и направился к нему. Все-таки, вид домашнего Сонхва в жёлтом свитере и с неуложенными лаком волосами нравился Хонджуну гораздо больше. Вся острота, которую тот приобретал, одеваясь в рабочий костюм, исчезала, резкие движения становились плавными и мягкими, а выражение лица... Что это было вообще за выражение лица? Почему оно такое... нежное?
"Пусть мир позволит
Украсть мне лишь вздох.
Меня вдруг не станет,
И память исчезнет..."
Это выражение лица появлялось каждый раз, когда Сонхва обнимал его. А Хонджун и не был против. И сейчас, вновь оказавшись в чужих руках, он опять оказался в медовом облаке чужого парфюма. Ну, что за аромат!
– Я рад, что ты остался.
Сонхва, чуть отпрянув, коснулся его пальцев и, не встретив сопротивления, взял его ладони в свои. И что это за чувство, пришедшее к Хонджуну? Горячее и волнующее, сладкое и убаюкивающее. Где-то над непроглядным дождём гремело, а в их залитой лимонным светом квартирке они под защитой от ужасной грозы. И что-то приятно-колючее Ким нащупал на чужих ладонях. Какие-то слова? Не смогли слезть с языка и решили найти себе место под подушечками кожи, надеясь, что так их прочтут и поймут.
"Я и мой муж,
Нам уже лучше.
Всегда были с ним мы только вдвоём."
– Сонхва, ты сегодня тихий... На работе что-то случилось?
– Я просто устал... К новому году дел только прибавляется. Но после я хочу уйти в новую точку, там будет полегче... Смогу больше времени проводить с Донбёли и...
И Хонджун ему больше не понадобится.
– Хонджун, если ты уйдёшь... Мы же продолжим общаться?
– Конечно! Разве мы не здорово поладили? И мне приятна твоя компания...
Пак облегченно выдохнул, и уголки его губ очаровательно надломились. Хонджун приподнял его руки и внимательно рассмотрел костяшки, трещинки от мороза и линии на ладонях. Он стал покачивать руки Сонхва в так песне и тихо подпевать. А Пак пытаясь унять возникшую в пальцах дрожь, смотрел, как тот начал переступать из стороны в сторону, приглашая на ипровизированный танец.
"И я идиот с лицом, как у клоуна.
В этом углу не вздохнуть мне свободно.
Но рядом с ним
Я любим, Я любим..."
Сонхва уже давно не чувствовал себя таким счастливым. А что вообще в его понимании было счастьем? Наверное, когда его ждали, встречали и обнимали, когда вместе с ним ужинали, желали спокойной ночи, выгуливали его пушистую любимицу и неуклюже танцевали. И сейчас, смотря в глаза в глаза Хонджуну, держащему его за руки, он определенно был счастлив.
Проведя вместе очередной совместный ужин, двое лениво устроились на диване. Донбёли бегала с одного края на другой, перепрыгивая через их ноги. За окном не стихала гроза, а песня в очередной раз сменилась. Молчание не было неловким. В разговорах не было нужды.
"Хочешь ли быть моим любимым?
Ждёшь ли часа, чтоб меня коснуться?"
Напрыгавшись вдоволь, крольчиха остановилась и фыркнула. Хонджун осторожно прижал взял ее к себе, и та расслабилась в его руках. Сонхва, придвинувшись ближе, прижался плечом к его и погладил ее по голове.
– Спасибо тебе, Хонджун.
– За что?
– За то что проводишь время со мной. И с ней.
Ким, сам не зная отчего, смутился, и в уголках губ закололо. Вдыхая частички медового облака, которое Пак носил с собой, он и сам разомлел. Сидя щека к щеке, двое смотрели, как Донбёли постепенно засыпает у Хонджуна на руках.
– Она такая милая... Совсем ребёнок.
– Мгм... – Сонхва поднял взгляд на мужчину и улыбнулся, встретившись с его улыбкой.
Ох. Вау. Это для него? Это для него она так сияет? Но почему ему так больно?
"Ты ведь скажешь, если меня пожелаешь?
Я не двинусь, пока ты мне не скажешь..."
Сонхва прикрыл глаза, вслушиваясь в топот капель по стеклу. Он не знал, сколько времени прошло, да, и сейчас это было неважно. Завтра у него всё равно выходной. А чужая голова вдруг опустилась на его плечо. Хонджун уснул. Донбёли зашевелилась, ощутив, как держащие ее руки вдруг ослабли, и спрыгнула, а пластинка в проигрывателе остановилась. Пак, замедлив дыхание, сглотнул и прижался щекой к его макушке.
– Вот бы так было всегда...
Не желая оставлять Хонджуна спать на диване, он как можно осторожнее подлез под его спину и колени, чтобы поднять на руки. Тот промычал во сне, но не проснулся, и Сонхва, шагая как можно тише и осторожнее, направился в спальню. Аккуратно уложив Хонджуна, он накрыл его пледом и опустился на колени у кровати. Ким, надув во сне щеки, размеренно сопел.
– Кажется, я что-то чувствую к тебе... – Сонхва заправил ему волосы за ухо. – Надеюсь, ты простишь мне это чувство...
Мужчина не ответил, и Пак, дрожа, оставил короткий поцелуй на его щеке.
Хонджун, проснувшись, ощутил себя в медовом облаке. Оно проникло в легкие и заполнило их до краёв, залезло под одежду и прилипло к волосам. А такое облако висело только над кроватью Сонхва, в которой он, собственно, себя и нашел, накрытого тяжелым пледом.
– Сонхва...
Рядом никого не оказалось. Только серая утренняя мгла висела под потолком. Но как он тут оказался? Ким точно помнил, что они сидели с Сонхва на диване... Это что же получается? Пак перенес его? От мысли, что Сонхва поднял его на руки и принес сюда, да еще и накрыл одеялом, сердце застучало. А где же он сам? Потерев глаза, он поспешно встал, едва не споткнувшись о свисший край пледа. Обернувшись в него, как в мантию, он прошёл в гостиную, где и нашёлся Сонхва. Тяжесть сна еще не сошла с плеч, и он чувствовал, что в любой момент уснёт снова. Пак стоял у окна и смотрел, как распускается розовый рассвет. Яркий свет рассек мрак комнаты и слепил глаза.
– Сонхва...
Пак испуганно обернулся на чужой шепот, казавшийся ужасно громким в утренней тишине.
– Хонджун...
Ким, присоединившись к созерцанию зари, накинул на плечи мужчины край пледа и прижался плечом к его. Ему хотелось спросить, почему Сонхва не спит, почему перенес его в кровать и почему не лег с ним. Но слова растворились у корня языка, да, и, наверное, только испортили бы всё. Он понимал, что они у грани, которую не следовало бы переходить, и они на цыпочках ходили вдоль неё. Кажется, Хонджун чувствовал что-то, что не следует. Или может, он ошибается?
А Сонхва не раздумывал долго над тем, что почувствовал к Хонджуну. Эту влюблённость он принял легко, правильную и пьяняющую. Он позволил ей пустить корни в своём сердце, разрастись, как глицинии, в груди и оплести ребра. Шансов на сопротивление у него не было. Осознание пришло как-то само, будто только его мужчина и ждал. И, смотря на Хонджуна, щурившегося от первых лучей, он думал, что хотел бы всречать рассветы вместе с ним.
"Хочешь ли быть моим любимым?
Ждёшь ли часа, чтоб меня коснуться?
Ты ведь скажешь, если меня пожелаешь?
Я не двинусь, пока ты мне не скажешь..."