Накшубандийская ересь
Вот заходишь ты в подвальное помещение; слышишь стоицистские речи; видишь замерших в одинаковом для всех положении сидящих, уткнутых в землю скрученных лиц, начитывающих себе на ум славословия и кататонически шевелящих губами. И вроде бы все ничего. И дух твой преисполнен поначалу благой волей восхваления Аллаха. Но вот что-то держит тебя в напряжении, что-то не даёт внутренней легитимации процесса. Уж больно походит все это на ересь, ту, о которой читают из истории христианских еретических учений. Сразу вспоминается Кубрик. Но как!? Ты ведь пришёл прославлять Аллаха. А тебе вместо Великого Сопричастия в голову бьет «зандака, зандака!»
Начинают раздавать камешки: кому по два, кому по одному. И я получил. Получил инфернальное причастие, думаю я, и все ещё соглашаюсь с происходящим. Масса собравшихся моноэтнична. Они все из одной общности и все будто знают друг друга. И это придаёт действу ещё более яркий оттенок орденства. Нет, они не ремесленники в красных фартуках и не альбегойцы, они – «народники», каких в России миллионы. Но что их отличает - они из накшубандийского тариката.
Престарелый орденец, сидящий позади меня, претенциозно выкрикивает: «Закройте окна и двери!» Напоминание исполнено. Двое молодых резво бросаются выполнить волю братства и предков в лице старичка одновременно. Да, сие братство решительно отвергает бидааты в своих инициациях. Никакой новизны! «Мы делаем так, как делали наши предки». Но вот только какие? И насколько эти предки преданны предкам, коим стоит предаваться – вопрос спорный.
Прежде чем погасят свет, ведущий встаёт, проговаривая отчеканенный дисклеймер: какие условия и что будет, если... если камешек один, то молчим, если два – то коллективное славословие лишь для вас.
Гасят свет. После нескольких вкраплений чистого суннитского зикра – тех проблесков света и благодати, за которыми я пришёл – все снова окутывается негативным эзотерическим опытом, сродни сектантской практике пропозиции адепт и его наставник.
После глубинной шахады под дирижёрством ведущего, издающего управляемое «рабитатун шарифа!», все включаются в индивидуальное созерцание, имя которому рабита (буквально, связь). Начинаются сердечные «не-дискурсивные» практики. Рабита у них – это когда ты путём опосредованного активного процесса представления своего ближнего устаза в компании с устазом акбар (великий учитель) по одну сторону руки и пророком Мухаммадом, да благословит его Аллах, по другую, думаешь об Аллахе. Вообще, вся накшубандийская практика заклеймена принципом опосредования (об этом можно писать отдельно).
Тишина. Все вышли из рабиты (на неё отводится минута). Пункт третий – всем известный коллективный зикр. Да, вдохновляющее, да, побуждающе, даже да, будоражаще. Но этого не завещал ни Бахаутдин Накшубанд, ни Халид-шах, ни Обновитель Втрого Тысячелетия. Зикр’у джахрий (громкое славословие) не учат аутентичные накшубандийцы. Принцип герметичности попран. «Это бидаа в тарикате», как скажут ревнители-современники. Недовольство начинает меня распирать. Об Аллахе не думается совершенно. И вот только я начинаю вскипать, как пришло время камешков: зикр на всех - зикр на десятку отобранных. И так несколько раз. Я успокоился, ибо салават и «ля хавля ва ля куввата» задобрили меня.
Да, надо рассказать о тавассуле и сакрализации сильсил’и (цепочка имён устазов). Вообще, сильсиля носит для них особый характер предмета защиты. Например, от бед. В любой волнующей ситуации – читай сильсилю, сказал мне один накшубандиец. И прецедент легитимации имеется: так делал Хасан Хильми, ходя по канату. Нет, не по канату, натянутом между обезьяной и сверхчеловеком (хотя, если концепт Совершенного Человека отнести к приемлемому в этой среде явлению, то вполне уместен и этот ницшеанский пассаж), а по самому настоящему, приобщившись к горскому канатоходству.
И тут мы с сопричастными подошли к sancta sanctorum сего действа — к акту посредничеств и испрошений.
Все начинается с персонального упоминания каждого из устазов в цепочке. Лоск легальности придаётся включением в цепь и пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Устазам приносятся в дар прочитанный зикр и вся та благодать, которая могла иметься тут. Все бы ничего, если бы не та мифологизация пространства, за счёт которой обосновывается духовное присутствие устаза рядом, который готов пролить свет своего скрытого познания на тебя, пресмыкающегося и безвольного по воле ученика. Все бы ничего, но вот доминанта устаза и его примат над поминанием Аллаха не даёт тебе покоя и ввергает в глубочайший когнитивный диссонанс: либо я не ислам исповедовал прежде, либо этот иститрадж и не иститрадж вовсе, а совершенная гармония практики и исламского духа?
И ещё одно «все бы ничего, если бы» не тот стиль обращения, с которым эти люди направляют свои просьбы к Аллаху. Да, многие объясняют это иносказательностью с опущением (маджаз аль-мурсаль), но как его нащупать в следующей фразе: « О, наши устазы, помогите нам, обратите на нас свой взор» Первая часть фразы и вправду может быть подогнана под метафору с опущением, но вот в связке со второй!? С ней что сделать - устроить очередной спекулятивный подгон?! Уж нет. Все предельно четко: консервация! Мы хотим так. Потому что наше коллеткивное Я-Устаз проживало сквозь эту мифологему. Вот и все. Тут самым довлеющим направлением служит устазоцентризм.
Но этой аргументации недосттачно для первородного муслима, более того, и среднеродному она претит. Ну а для позднеродного - она лишь элемент легитимации своих культурных якорей.
И вот мы приблизились к заключительному этапу – настало время «вукуф’а». Это самое светлое что я испытал в этом вечернем couler.
Вукуф – это когда ты наконец замираешь в полной тишине и начинаешь думать об Аллахе, без поминания. Это то, что можно вычленить и забрать с собой с этого помещения для девиаций.
На этом воскресный хатм накшубандийского братства в одной из московских мечетей был окончен. Оставалось только встать, после того как лампы света загорелись и ты, теснясь в очереди, ждёшь заветного выхода из душной и малодушной подвальной комнаты, в которой праздненство Шайтана взяло верх над суннитской ипостасью благоговения и руханийской безмятежности.