Наказание.

Рухнув на землю, а именно повиснув на дереве в глухом лесу, та ощутила шаткие ветви, и вместе с тем осознала, что многие части тела её были сломаны. Регенерация, что некогда была мгновенной, шла медленно, ибо крылья её, питавшие её силой, ныне давали лишь малую толику энергии, и на восстановление требовалось долгое время.

Много времени прошло, иль мало – она не ведала, ибо в кромешной тьме счет часам потерялся. Лишь одно она знала: без воды регенерация её замедлится до предела. Сквозь пелену боли до слуха её донеслись шаги. Неторопливые сначала, затем стремительные, дрожащие по земле, что ныне стала её ложем, когда тело наконец соскользнуло с ветвей. Воздух, прежде наполненный ароматами леса — хвои, влажной земли и свежести — ныне стал плотным.

Её истерзанные крылья, едва державшиеся на спине, дрогнули, ибо некто дерзнул коснуться их. Пальцы, грубые и холодные, скользнули по обугленным перьям, небрежно, без всякого почтения, словно исследуя диковинную вещь. Боль была острой, пронзительной, когда кто-то выщипнув перо из плоти.

Вдруг раздались голоса, исполненные фанатичной и извращенной радости. Слова их были несвязны, но суть ясна:

Плотная веревка обвилась вокруг её запястий, затем лодыжек, стягивая с нечеловеческой силой, врезаясь в плоть. И после, с диким криком, что вырвался лишь из её души, а не из горла, её грубо перекинули через чье-то плечо, как мешок с добычей, и понесли, унося в глушь.

Путь был долог и мучителен. Она, бессильная, ощущала лишь качание и боль, что растекалась по сломанному телу. Наконец, движение прекратилось. Её швырнули на холодный, влажный камень. Вокруг слышались шаги, зазвучали новые, более отчетливые голоса.

То были сектанты, что жаждали прикоснуться к запретному знанию, и в падшем ангеле видели ключ к нему. Они начали медленно,. Острый, холодный металл прошелся по её коже. Это были глубокие, длинные рассечения, а затем мерзкий скрежет, когда куски плоти срезались с её тела. Спина, грудь, бедра — каждый участок её некогда безупречного тела был осквернен. Воздух пронзили невыносимые запахи: её собственной крови, едкого запаха паленых перьев, что вырывались из её крыльев один за другим. Чужие руки вскрывали её, не щадя. Незрячая, она чувствовала лишь, как острые крюки и лезвия проникают внутрь, раздвигая рёбра, исследуя внутренности. Их было слышно близко:

Они не пытали, а познавали её, разбирали на части, словно анатомический манекен. Она ощущала, как их пальцы касаются её внутренних органов, изучают их, вырезают фрагменты.

И в тот миг, когда сотый кусочек плоти был вырван из её истерзанного тела, Гнев вспыхнул. Он был не эмоцией, а силой хищника, загнанного в угол. Он кипел, бурлил, поднимался из самых глубин её сущности, ибо Гордыня была мертва, но Гнев жил. Он снес все оковы, что держали её. Ее изломанное тело напряглось, и веревки, некогда так туго стягивавшие её, лопнули с сухим треском.

И из неё, из сердца её, где теперь бушевал лишь гнев, вырвался луч — чёрный, полный до краев ненавистью. Он пронёсся по залу, и каждый, кого он касался, вспыхивал. Сектанты, один за другим, не успев даже вскрикнуть, взрывались с оглушительным грохотом. Их плоть разлеталась ошмётками, смешиваясь с их же кровью, облепляя стены и пол. Пол был окрашен этой жуткой картиной из человеческих внутренностей, кровь стекала ручьями, а над всем этим стоял удушливый запах гари.

И тогда она, дрожащая, окровавленная, но свободная, рухнула на колени посреди этого кровавого месива. И из её истерзанных глазниц, откуда некогда текла кровь, хлынули слезы.