Наедине

Клив уткнулся в телефон в попытках выиграть жуткий баттл в истории с боссом где-то в пятидесятый раз за ночь. Персонажу явно не хватает прокачки, но собирать ресурсы лень и как-то совсем не прикольно, ведь отточенная техника всегда круче. 

Он проходит уровень, забирает награду, получает новый скин. 

В такие моменты как-то теряешься и не знаешь, куда дальше идти в игре: ближайшая цель пройдена, а что дальше — сложно и пока не по уровню. Вот и приходится отложить телефон и полежать пару минут с прикрытыми глазами. 

Но не спится. Наверное, снова поел на ночь, либо сахара за сегодня слишком много, и организм никак не утихомирится. И у него всегда есть схема на такие дни: сидеть в телефоне, планшете, смотреть какие-то программы на телевизоре (но это редко, потому что там частенько упоминаются танцы), иногда играть с Калебом в приставку. 

Калеб делает, что может, и даже эти ночные игры — эмпатия к Кливу в каком-то проявлении. Клив знает. Ему не нравится чужая жалость, но Калеб может подъебать лишний раз, шуточно подставить или просто оставить разбираться с последствиями своих действий самому, и это правильно, ведь между заботой и чем-то противоположным должен быть контраст, чтобы Клив не скатился в жалость к себе. 

Иногда фантазия сама рисует образы, кем бы он был, если бы жалел себя. Либо если бы продолжил танцы. Явно каким-то смазливым образцом типа «Кагер»: безмерно жалеющим себя до тупых поступков и вечного молчания. Жалость к себе вызывает страх, а Клив давно знает, что ничего не боится. 

Никто кроме Калеба ничего не знает, никто и не поймёт. Они все устроены по-другому, и, наверное, это и есть человеческая природа: не игнорировать только свои проблемы. Но, наверное, этим Кливу и нравились его лицейские друзья: им не было интересно, что между ним и Леоном. Клив мог рявкнуть «У тебя что, интерес к Кагеру нездоровый?», и все вопросы испарялись. 

Клив стучит пальцами по стене. Жизнь дана ему явно не просто так. Будучи чистокровным ребёнком не последних в Октавии лиц, он явно не так бесполезен, как чернокровные. 

Иногда Кливу хочется плакать. Это происходит вот в такие одинокие ночи, когда ничего, к сожалению, не отвлекает от себя. Хочется снова взять телефон в руки, но в потоке мыслей он кажется уже не совсем важным. 

Точнее, ему на эти горькие несколько минут (или часов?) вообще ничего не важно. 

Клив много времени провёл за поиском советов по тому, как стереть из памяти «травматические воспоминания» (было даже стыдно признавать, что это «травма», но Калеб иногда говорит это слово в отношении всего прошлого Клива), но ничего не получается. Запросы показывают что-то типа «Мозг так устроен шок бла-бла-бла с этим надо учиться жить!» 

И эти воспоминания продолжают жить в нём. Это не так ужасно, как показывают неженки, лезущие в массовые медиа. Конечно, пострадавший не думает об этом всё время. Чтобы справиться с шоком вообще нужно где-то 4 часа, а дальше — всё надуманное человеком. И Клив не может перестать «надумывать». 

Воспоминания возвращаются где-то раз в месяц. Как слайд-шоу, с кадрами, голосами вместо музыки, а иногда и с музыкой с балета. И с движениями. Запоминается лучше всего собственная реакция, ведь что-то «травматическое» означает «что-то, после чего большинство сломается». И Клив не ломается. Назло всему миру, к сожалению для себя. 

Иногда Клив в такие моменты выходит на кухню. Смотрит на обилие острых кухонных предметов. Уходит. Иногда он находит себя стоящим в ванной комнате. Тут находится позолоченный умывальник, душ и мраморная ванная. Глубоковато. Если залить её до конца, наверное, можно задохнуться и ни о чём не думать. Под руками Хитклиффа, конечно, этого делать не хотелось: позор, когда самый щуплый и странный мальчик школы, наверняка мечтающий о балетных ногах Леона, навсегда обрекает покой для Леона, своего великого героя. Так быть не должно, и эта гнида всегда будет страдать, хотя бы от того, как Клив мозолит ему глаза. Уходит из ванной комнаты. 

Иногда он просто смотрит в небо. Существуют ли параллельные реальности, где он счастлив? Да посрать. Вопрос, над которым думают только нюни. 

Вспоминает ли так про Клива Леон? Клив так не думает. Балетный просто даёт на себе отыграться. И то, сейчас, среди его друзей, всё это выглядит так глупо. И ведь Леон никогда не скажет «Да , я говнюк, и хочу признаться в этом всему миру, чтобы потерять всё». А Клив говорит это каждым своим действием. Разница в том, что Леону есть, что терять. Кливу — догадаться можно.

Потому что об хорошеньких всегда вытирали ноги. И неважно, какой фантик, если конфета намешана из дерьма и палок — такой ей и быть на вкус. И об Клива вытирают ноги даже сейчас. Даже Кагер своим бестолковым молчанием. 

«Потеряв всё, ты обретаешь свободу», — гадкая ложь для успокоения эго неудачников. Потеряв всё, ты обретаешь сожаления об утерянном. 

Клив путается в своих мыслях. Закрывая глаза, он слышит бульканье воды в луже. Открывая, видит Оливию, которая посчитала его за полного идиота тогда, в туалете. А когда фантазия немного развеивается, его взгляд фокусируется на узоре на люстре. Вечные узоры. Напоминает методично выстроенные узоры на капителях, которые иногда приходилось разглядывать перед началом спектакля, когда всё уже готово, но вас зовут к театру пораньше, чтобы не опоздать (да кто вообще опаздывает на своё выступление в главной роли?)

Эта ночь не будет переломной. Просто одна из сотен таких же. 

Клив знает, что он сильнее. Клив знает, что теперь даже его появление на глазах Леона — жестокая месть. И конец выходных дома кажется уже не таким страшным. И, кажется, уроки фехтования — не такое уж дерьмо. Даже с учётом присутствия Кагера. 

Клив снова берёт телефон. Попробует прокачать другого персонажа на новом ивенте, до конца которого осталось 17 дней. 

Наверное, завтра проснётся уставшим. Неважно. Важно то, что он проснётся и даже будет стараться взять жизнь в руки, и это будет в разы наглее всех оскорблений и драк