Надзиратель глава 6

Шибусава сидел в карцере, прислонившись спиной к холодной бетонной стене. Цепь на запястьях тускло позвякивала при каждом движении. Он всё ещё не мог поверить, что его взяли. Так глупо. Он, который годами водил за нос всю полицию, лучших сыщиков и попался из-за какой-то мелкой оплошности. Улыбка тронула его губы. Ну надо же.

Дверь карцера со скрежетом отворилась. Вошли двое.

Фёдор остался у двери, скрестив руки. Дзено подошёл ближе. Потом присел на корточки прямо напротив Шибусавы, вглядываясь в его лицо бледное, с засохшей ссадиной на скуле. Свет единственной лампы падал сверху, дробясь на его светлых волосах.

— Больше всего на свете, — начал Дзено, — я ненавижу когда меня водят за нос.

Шибусава выдержал его взгляд. И улыбнулся. Широко да нагло. Был готов засмеяться как Звук пощёчины разнёсся по карцеру. Голова Шибусавы мотнулась в сторону. 

Дзено не убрал руку. Смотрел, как блондин медленно, очень медленно поворачивает голову обратно.

— Ещё раз улыбнёшься, — произнёс Дзено так же тихо, — и я начну с пальцев.

Фёдор у двери не двинулся с места. Но в в таком гуле карцера было слышно, как он шумно выдохнул через нос.

Шибусава облизнул разбитую губу

— Знаешь, Сайгику.. — прошептал он, и в глазах его всё ещё плясали огоньки. — Я ведь не просто так попался. Не бывает таких глупых ошибок у таких умных людей. Вопрос лишь в том... для кого я это сделал.

— Да он блефует, — крикнул Фёдор, но не успел договорить.

Сайгику уже поднялся с корточек — и без замаха, ударил ногой преступнику в живот. Не сильно. Ровно столько, чтобы выбить воздух.

В суде он нужен жив. 

Тацухико согнулся, цепь натянулась, звякнув о скобу в стене. Кашель, хрип, попытка вдохнуть. Сайгику смотрел на это сверху, холодно, как на насекомое, которое ещё шевелится, но уже неинтересно.

Фёдор поморщился, но промолчал. Он знал этот взгляд. Спорить с ним сейчас бесполезно.

Сайгику повернулся и пошёл к двери. Фёдор задержался на секунду, глянул на скорчившегося блондина и вышел следом.

Дверь закрылась с глухим, тяжёлым лязгом. Замок щёлкнул дважды.

***

Коридор тянулся длинный, гулкий, с редкими лампами под потолком. Вдоль стен трубы, местами покрытые налётом ржавчины.

Фёдор шёл чуть позади,глядя в спину Сайгику. Тот двигался быстрее, чем обычно. 

— Я знаю, что для тебя это унизительно, — негромко сказал Фёдор.

Сайгику не обернулся.

— Ещё как.

Он вдруг остановился. Прислонился плечом к стене, ладонью упёршись в холодный бетон. В глазах резко потемнело, пол покачнулся, будто выдернули из-под ног. Он зажмурился, переждал. Раз, другой вздох. Пришёл в себя. И пошёл дальше, уже с закрытыми глазами, на память, потому что этот коридор он знал наизусть.

— Что ж, — продолжил Фёдор, шагая следом, — главное, что нашёлся, разве нет?

— Фёдор, да помолчи ты уже.

Голос прозвучал резче, чем Сайгику, наверное, хотел. Он не остановился, но темп сбился, дыхание стало неровным.

— Тебе-то что? — не оборачиваясь, продолжил он. — Ты думаешь, его подручного выпустят? На что ты надеешься?

Он сам не заметил, как это вырвалось. Гончаров. Одно имя и всё встало на место: и потемнение в глазах, и злость, которую он тащил на себе весь день, и этот разговор, который не хотел вести.

Фёдор сбился с шага. Всего на мгновение.

— Причём тут это?

Он проговорил спокойно, но в голосе дрогнуло что-то, что не дрогало никогда. Сайгику это услышал. И, кажется, только сильнее разозлился.

— Весь штаб уже шепчется, что он тебе симпатичен. — Дзено ускорил шаг, снова коснувшись стены рукой, когда пол опять качнулся. — Но это больной человек. Приди в себя уже.

Он не обернулся. И не стал дожидаться ответа.

Фёдор остался позади. Постоял секунду, глядя, как узкая фигура Сайгику растворяется в полутьме коридора, и пошёл следом. 

Фёдор не пошёл сразу в крыло персонала. Свернул в боковой коридор, и начал обход. Медленно, по этажам, шаг за шагом. Он делал это и раньше, но сегодня что-то гнало его идти дальше, дольше, заглядывать в каждое окошко, в каждую камеру. Ощущение что он искал там что-то. Или, наоборот, оттягивал момент, когда придётся вернуться в свой кабинет и остаться наедине с тем, что сказал Сайгику.

Лампы мигали. Где-то далеко капала вода. Камеры сменялись одна за другой , лица, тени, храп, чей-то кашель, кто-то ворочался на нарах.

Он остановился у одной.

Иван спал лицом к стене. Одеяло сползло на пол, он не поправлял, спал тяжело. Достоевский постоял, глядя на его спину. Долго.

Потом перевёл взгляд на вторые нары.

Осаму сидел, поджав ноги, с книгой в руках. Свет из коридора падал на страницы. Заметив тень за стеклом, поднял голову. И улыбнулся.

— Доброго вечера, господин Достоевский.

— Да, добрый.

Фёдор ответил коротко, уже собираясь идти дальше. Но Дазай не спешил отпускать его взглядом. 

— Иван спит, — заметил Дазай, отложив книгу на колено. — А вы, наверное, хотели с ним побыть. Не так ли?

Фёдор замер. Медленно повернул голову.

— Тебе язык вырвать?

Дазай даже бровью не повёл.

— Как грубо. — Он вздохнул. — Мне ведь тоже нелегко. Всё внимание Дзено будет на другом, мне так обидно. Прям не могу.

Сарказм сочился из каждой фразы. 

Фёдор сжал челюсть. 

— Дазай, не неси чушь. Ты навсегда его фаворит.

Дазай усмехнулся. 

— Ну-ну.

И снова взял книгу, он решил что разговор был окончен. 

Фёдор развернулся и ушёл. Шаги его удалялись по коридору. Дазай не поднял глаз от страницы. Но, когда шаги совсем стихли, он посмотрел в сторону. 

Удобно устроился Осаму. Пока под боком доктор Мори, новости мимо не проходят. Слово, полуслово, оброненное в лазарете, косой взгляд санитара, шёпот за спиной, и всё уже у него, разложено по полочкам. Тюрьма она ведь и есть одна большая сплетня, только в бетоне. А Дазай всегда умел слушать не то, что говорят, а то, о чём молчат.

***

Утром Гончаров сидел на нарах и смотрел в одну точку. Перед ним серая стена, трещина, месяцем раньше или позже появившаяся, он не помнил. Только глаза. Глаза бегали. В сторону коридора. Раз. Другой. Третий.

Неужто ждал, когда Шибусаву переведут к ним на этаж? Или ждал Достоевского?

Он сам не знал ответа. И потому смотрел в стену чтобы не смотреть на дверь.

Сосед его, будто назло, был таким болтливым. Дазай не затыкался с самого подъёма. 

Но Иван не отвечал. Но, что хуже всего, иногда ловил себя на том, что слушает.

На завтрак Иван сел с Натаниэлем.

Тот был уже на месте, с прямой спиной, с ладонями на краю стола. Перед едой он перекрестился и негромко прочитал Гончаров сидел напротив, опустив голову. Он не молился. Но и не начинал есть.

Готорн не проронил ни слова.

Ни благословения после, ни вопроса, ни упрёка. Просто взялся за ложку, и Иван следом. 

***

Комната для допросов. Где все и началось. 

Фёдор положил на стол папку. Не раскрыл. Просто положил и сидел, глядя на Гончарова.

Иван смотрел на эту папку. Потом на его руки. Потом на лицо. Обратно на папку.

Он уже дрожал. От того самого, что сидело под рёбрами и грызло изнутри: скажи. скажи уже. что со мной будет. чего мне ждать. Ты же позвал меня не просто так.

Фёдор молчал долго. Так, что начинало звенеть в ушах.

— Ты хочешь выйти? Или нет. — спросил он наконец. — Скажи мне.

И потянулся через стол. Взял его за руку. Иван вздрогнул от прикосновения но руки не отнял. Смотрел на их пальцы, соединённые поверх исцарапанного дерева. 

— Я не знаю, — бубнил он себе под нос. — Не знаю, чего я хочу.

Фёдор не отпустил руку. Наклонился чуть ближе.

— Либо ты будешь страдать от ломки тут.. Ведь я больше с тобой развлекаться не буду. Понимаешь?

Иван поднял на него глаза.

— Либо же удача. И ты выйдешь отсюда. Но будешь лечить зависимость?

Он сказал это так, будто оба варианта стоили одинаково. Иван молчал. Внутри что-то дернулось, сжалось, отпустило. За время в этих стенах он давно перестал различать, где кончается страх и начинается безразличие. И потому ответ пришёл сам собой, легко, как вздох.

— Мне всё равно. Лишь бы Шибусава никогда отсюда не вышел. Остальное не важно. Я могу тут дальше гнить.

Фёдор сжал его пальцы чуть крепче. И по лицу его прошло что-то, чего Гончаров никогда прежде не видел, не злость, не расчёт. Что-то другое. Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Гончарова.

— Не говори так.

— Как? Я и так убит и наказан. У меня никого не осталось. Хоть радовать будет, что он будет страдать.

Фёдор встал. Стул отъехал с скрежетом по бетону. Он обошёл стол и остановился позади Ивана.

И обнял его за плечи.

Ладонь легла на одно плечо, вторая на другое. Он стоял так, чуть наклонившись, так что дыхание Ивана стало ощутимым где-то у виска. 

— Я хочу верить в то, что ты поумнеешь…И даже я готов тебе помогать. Если ты не дашь волю своим эмоциям. И будешь трезво мыслить.

Иван не шевелился. Смотрел перед собой, в стену, поверх стола туда, где ещё минуту назад лежала его рука под рукой Достоевского.

— Зачем тебе это?

Фёдор не ответил сразу. Он чуть повернул голову, и нос скользнул по краю уха Ивана. Дыхание прошло по шее. 

— Иван.

Фёдор прижался губами к этой жилке. Потом выше, к шее, к линии челюсти. Медленно, не торопясь. Иван замер. Он не отнял плеч, не отодвинулся, не сказал ни слова. Дыхание оборвалось где-то на середине, и он так и не выдохнул.

— Просто слушай меня, — шепнул Фёдор у самого лица. — И всё.

Губы прошли от шеи к щеке, скользя, тёплые, уверенные. И остановились в уголке губ.

Всего на миг. На один удар сердца, который Иван услышал, отчётливо изнутри. Потом уголки губ и его губы соединились. 

Он не ответил на поцелуй. Но и не отвернулся. Просто замер. 

Фёдор отстранился, просто выпрямился, убрал руки с плеч Гончарова и сделал шаг назад. Он не собирался давить дальше. Видел: Гончаров весь на нервах, натянут, как струна, и ещё немного и сорвётся. А сорванный,он бесполезен.

Он отошёл к двери, постоял, рукой на холодной обитой железине.

— Хочешь, покажу его в карцере?

Иван поднял голову. В глазах впервые за весь разговор, пробежала искра. 

— Давай.

***

Дорога была недолгой вниз по лестнице, ещё ниже, в тот уровень, где даже лампы горели вполсилы. Коридор сужался, воздух густел, становился тяжёлым, с примесью сырости и чего-то кислого. Фёдор шёл впереди, изредка поглядывая на Ивана через плечо. Тот шёл спотыкаясь, но пальцы сжимал в кулаки и разжимал снова и снова.

Он ждал, готовился.

Фёдор знал, что именно он хочет увидеть. И потому держал дверь, когда они подошли, придержал на секунду, прежде чем толкнуть.

Он ожидал увидеть в глазах Гончарова ненависть. Может выстраданную, годами выношенную. Ту, ради которой, собственно, всё и делалось.

Иван шагнул внутрь.

И бросился вперёд.

Он бросился к Шибусаву и обнял его.

Фёдор замер в дверях. Рука так и осталась на металле, не сжала, не отпустила. Что? Он смотрел и не понимал, что видит. Гончаров стоял на коленях , вцепившись в плечи этого человека, обняв его так, как обнимают что-то, что боялись потерять всё это время. Того самого человека, который подсадил его на наркотики, снимал с ним порнографию, унижал годами, зарабатывал на нём, из-за которого Гончаров и оказался здесь за решёткой. Гончаров не нарадуется.

Он держал его за щёки. Ладонями, обеими. Смотрел в лицо. Пальцы дрожали но не от бессилия, как в допросной. От чего-то другого. Дикая зависимость, влюбленность? Но это оскорбило всю сущность Достоевского. 

У Фёдора потемнело в глазах. Он рванул вперёд , три шага, и вот он уже рядом. Схватил Гончарова за плечо, рванул на себя, с силой, так, что тот едва устоял на ногах. Оттащил. Поставил между ними собой.

И ударил.

По лицу. Наотмашь. Звонко, так, что звук разлетелся по камере и замер где-то в углах.

Иван качнулся, схватился за стену. Из губы потекла тонкая полоса. Он молчал. Смотрел не на Фёдора, на Шибусава, поверх его плеча.

Фёдор дышал тяжело. Ярость, которую он пытался держал подальше, в самом низу, поднялась и залила всё до краёв.

— В соседний карцер, — Отдал приказ. — Немедленно.

Охрана за дверью поняла без второго слова. Ивана повели по коридору, к следующей двери. Он не сопротивлялся. Через минуту заскрипел засов, и всё стихло.

Фёдор остался. Один на один с этим чудовищем. 

Шибусава, всё это время сидевший на доске напоминающую койку, не двинувшись ни на дюйм, откинул голову назад и расхохотался. 

— Что такое? — сказал он, отсмеявшись, и улыбнулся одним краем рта. — Ты ревнуешь?

Фёдор не помнил, в какой момент рука сама потянулась к поясу. Ремень скользнул из петель, и вот он уже в кулаке, кожа натянута, как струна.

Шибусава смотрел на него всё с той же улыбкой. Не отводил глаз. И хуже всего. эта расслабленность, это спокойствие. 

Первый удар.

Пряжка рассекла воздух и вошла в плечо. Тацухико дёрнулся, но не от боли, от неожиданности. Второй. Третий. Фёдор не считал. Он бил и бил, сверху вниз, наискось, куда попадало, по спине, по рукам, которыми тот в конце концов закрылся, по бёдрам. Он ждал этого после суда. Он планировал это. Но сейчас это не было планом. Сейчас это была дикая, слепая ревность. Ярость. Злость. Называй как хочешь.

Он был в бешенстве.

Воздух в карцере стал горячим. Кто-то крикнул за дверью. Засов лязгнул, вбежал охранник, молодой, с перекошенным лицом.

Он схватил Фёдора за руку, повис на ней всей тяжестью.

— Вы его убьёте! Господин Достоевский, остановитесь!

Фёдор дёрнул рукой, сбрасывая его. Ремень ударился о пол. 

Он стоял, тяжело дыша, глядя на лежащего на полу Шибусаву. Тот смотрел на него снизу, и всё ещё улыбался. 

— Отпусти меня, — сказал Фёдор ровно.

И вышел. Не оглянувшись.

Засов соседней камеры открылся с тем же скрипом.

Иван сидел на полу, у стены, обхватив колени. Поднял голову. Губа у него распухла, на щеке, красная полоса от удара. Фёдор закрыл за собой дверь, и шагнул к нему.

Он схватил его за ворот робы, дёрнул наверх, поставил на ноги. Ткань затрещала под пальцами.

— Какая же ты сука, — выдохнул он прямо в лицо. — Носом от меня воротишь как только этот явился на территории. Ты, я вижу, лицемерная шлюха и не более. Как я вообще мог надеяться, что из тебя выйдет человек?

Он держал его за края робы, тянул к себе, пока их лбы не соприкоснулись. Иван затылком упирался в стену, не отстраняясь, не отвечая.

И Фёдор поцеловал его. Насильно. В губы. Долго, жёстко, не давая ни отвернуться, ни вздохнуть. Одной рукой он всё ещё комкал ворот, а другой оплёл его за спину, притянул к себе, так, что между ними не оставалось ни сантиметра. Он чувствовал через тонкую ткань его тело, горячее, вздрагивающее, трясущееся. Прижимал к себе, он так хотел проломить грудную клетку о грудную клетку. Так хотел, чтобы дошло наконец до костей, до нутра.

Он разжал поцелуй. Отошёл на полшага. Смотрел на него, на его лицо,на глаза, которые так и не поднялись.

— И правда, какой же ты больной. Ну прости, что верил в тебя.

И руки сами потянулись к его шее.

Он сжал. Не в первый же миг со всей силы, надавил, чувствуя под пальцами горло, жилку, которая билась. Иван захрипел. Пальцы у него вцепились в запястья Фёдора, но не для того, чтобы оторвать, а просто потому, что больше было не за что держаться. Фёдор смотрел ему в глаза, вплотную, и в них стояла не злоба.

— Я не хочу делать тебе больно, — сказал он жалобно, — но почему ты делаешь больно мне?

Пальцы на секунду разжались, и Иван осел вниз. Фёдор выпустил его. И толкнул что тот упал на пол боком.

Фёдор дошёл до койки. Сел и обхватил себя за виски обеими руками и согнулся весь, целиком. Так, что колени упирались в локти, а спина сделалась круглой. Он сидел, скорчившись, и слышал, как рядом Иван хрипит, как кашляет, как выплёвывает на бетон что-то красное, как не может отдышаться.

— Я не знаю, — прошептал Иван между кашлями. — Не знаю! Не знаю, почему я это сделал...

Он скатился на пол,совсем, до конца. Лёг на бок и скорчился в комок. Колени к груди, руки к лицу. Плечи ходили ходуном. И он заплакал горько, с сорванным дыханием, не скрываясь уже ни от кого. Весь трясся.

— Оставьте меня в покое, пожалуйста... — выдавил он сквозь слёзы. — Я хочу уже умереть. Лишь бы не жить с этим.

— Так сдохни лучше. Видеть тебя не хочу. Будь что будет. 

Достоевский хотел было встать и уйти. Но Гончаров приполз к нему и поставил голову ему на колени. 

— Ты мерзок. — Достоевский оттолкнул его и ушел. Сразу же дверь заперли.