Нация сирот

Одним из самых эффективных и древних способов борьбы с социальными феноменами является пародия. Этот приём универсален, так как в основе его лежит операция подражания, которая, в свою очередь, представляет собой естественный способ усвоения навыков, механизм физического и интеллектуального развития, социальной адаптации. Так, слушая речь взрослых, ребёнок учится говорить, поэтому всякое родительское сюсюкание и коверкание слов так губительно – ребёнку в действительности абсолютно всё равно что впитывать, он с той же лёгкостью усвоит и будет воспроизводить полноценную речь. Впоследствии, копируя поведение реальных или легендарных героев, юноша усваивает нравы и ценности полиса, республики, civitas. «Твоему деду было бы за тебя стыдно», – вполне нормальный способ приведения адекватного индивида в чувство, напоминание о заданной планке, до которой необходимо дотянуться, а ещё лучше – планку эту повысить. Недаром, именно от таких механизмов нас стремятся сегодня избавить многочисленные «терапевты», внушающие клиенту, что чувство стыда – ужасный репрессивный инструмент, не позволяющий «жить счастливо». Традиционное общество, конечно, не требует от каждого быть героем – но оно оставляет человеку саму возможность таковым стать и культивирует почтение перед выбором в пользу героики, а не растворения в удовольствиях. Даже самый неспособный, самый плохенький человек может стать лучше, если признает, что «лучше» и «хуже» вообще существуют. Если признает, что здоровое общество – это общество, где любовь сограждан выражается в подталкивании, вытягивании, подначивании к благу, а не в «принятии» и защите «зон личного пространства». 

Но стоит признать, что идея такой вертикали, где у каждого есть свой условный «рейтинг» (это не следует, конечно, воспринимать буквально – никакой калькулируемости тут быть не может), всегда вызывала у отдельной породы людей отторжение. Причины тут могут быть самые разные (иногда и вполне оправданные), но нас сейчас интересует одна, самая серьёзная и опасная – ресентимент. Того, кто волею судьбы оказался в не самой благоприятной с материалистической точки зрения позиции, может охватить злоба на весь мир и его порядок. И тогда огромная духовная пирамида, заставляющая других карабкаться вверх, к героическому, обрушивается на несчастного ощущением бесперспективности, отсутствия всякого шанса оказаться на вершине. В этом мироощущении соединяется целая вереница грехов: уныние, гордыня, зависть... Такие переживания, прежде всего, свидетельствуют о глубоких проблемах самого общества – уже неспособного донести до каждого идею о превосходстве движения над целью, практики над результатом. Понимание того, что «конечная точка» отсутствует, и в этом смысле – понимание фундаментального равенства всех стартовых позиций вымывается из повседневности. Из ненависти к порядку, в котором каждому дана возможность прожить собственную, всегда трудную жизнь, человек под давлением материальных стимулов и жалости к себе требует ликвидировать порядок как таковой. 

В гностицизме, например, этот клубок пороков преподносится как сам источник материального мира – ущербный демиург Иалдабаоф не готов принять свою судьбу космического парии и творит из своей тупости и желчи материальную вселенную, занимая в ней место бога. Имея самые отдалённые представления о благе, он видит в идее превосходства только элемент господства. Потому правление его – это правление садиста, лишь имитирующего власть, но неспособного на неё в отсутствие инструментов насилия. Таким образом подражание – механизм обучения – оборачивается пародией, когда целью перестаёт быть движение вверх. Такая инверсия, переворачивание содержания, выступает на протяжении всей человеческой истории в качестве ключевой субверсивной стратегии всех «обиженных» фактическим раскладом сил. На периферии сообщества (а постепенно – и в самой его сердцевине) раз за разом образуются раковые клетки, в тишине и темноте своих жилищ «униженные и оскорблённые» ищут способы «разрушить до основанья» тот мир, который им якобы дал меньше, чем другим.

Типичным актом восстания становится сатанизм, где чёрная месса есть только чудовищная пародия на Бескровную Жертву. Этот пример весьма характерен в одном важном отношении – ущербность зла состоит в его вечном творческом кризисе. Стремление к беспорядку, к разложению всякой устойчивой системы координат по природе своей творчески ничтожно, бесплодно, подражательно – это всегда только насмешка, паясничанье. Пусть и страшное, отвратительное.

Но эпоха национальных государств – новое и новейшее время – представляет собой невиданный доселе эксперимент по интеграции пародии в повседневную жизнь. Мы поговорим здесь только об одной из форм этого эксперимента – о концепте нации, поскольку именно он продолжает застилать политический взор значительному числу вполне благонамеренных юношей и барышень, считающих себя «националистами». Так вот, нация – это, конечно, тоже пародия. Как и любая пародия, она опирается на вполне самостоятельные, понятные и близкие человеку интуиции. Сущность карикатуры – в ложном узнавании. Фальшивые деньги возможны только там, где существуют деньги настоящие. Что же пародирует нация? Речь идёт, прежде всего, об идее хорошего происхождения – евгении – благородстве.

Здесь под благородством следует понимать не принадлежность к нобилитету, но само представление о том, что наряду с иными качествами, приобретаемыми индивидом невольно, от рождения – красотой, интеллектом, здоровьем – последний получает и социальное наследство, заключающееся в истории его предков. Черты, свойственные человеку от рождения, не являются результатом его решений – они есть производное от решений тех, кто обладает попечением о ребёнке, его родителей. Именно в ребёнке наглядным образом находят продолжение достоинства и пороки предков, их предусмотрительность и небрежность. Будущее потомков становятся «горизонтом планирования» в традиционном обществе. И речь вовсе не идёт о животной заботе приматов о своих детёнышах – эти чисто биологические, инстинктивные моменты лежат вне сферы нашего интереса. Мы говорим о том, как социальная ответственность преодолевает границы человеческой жизни, как идея достоинства транслируется в будущее в интересах цивилизации. Происхождение оказывается точкой напряжения, где духовный труд предков ждёт достойного продолжения в потомках. Наследственная аристократия является только артикулированной формой этого напряжения. Собственно говоря, само существование аристократии – это скорее печальное признание неравномерного распределения добродетели. Идеальная республика, конечно, состояла бы только из нобилей, но именно невозможность такого положения дел и заставляет вводить социальные ранги в качестве компаса для граждан.

Принадлежность к конкретному роду, фамилии – якобы счастливая случайность, а в действительности – результат цепочки серьёзных и взвешенных решений, принимаемых на протяжении веков, становится «личной собственностью» человека, которую у него никому не отнять. Можно лишить имения, можно отрубить голову, но происхождения лишить нельзя. Эта идея взаимопомощи поколений для человека здорового оказывается руководством к действию – вопрос личной добродетели становится вопросом коллективным, родовым. И здоровое сообщество – это сообщество, политическая организация которого поощряет подобное расширение горизонта планирования. Именно на этой связи времён и строится цивилизация. Однако, как всегда, на периферии такого социума обнаруживаются те, для кого происхождение оказывается практически личным оскорблением. Совсем необязательно речь идёт о человеке «из народа» – важна сама ненависть ко всякому порядку, ко всякому «незаслуженному» отличию. Эта ненависть и становится аффективной основой борьбы против иерархии в новое время – благодаря усилиям интеллектуалов она вполне способна охватить массы, доселе вполне способные жить с ощущением ответственности. В действительности, наибольшее рвение в деле разрушения сословной структуры проявляли буржуа – именно эти self-made men желали привести социальную организацию в соответствие с успехами конкретной формы экономического поведения.

Однако дело в том, что альтернативой «старому порядку» не мог стать порядок абсолютно новый, самостоятельный. Именно в силу творческой импотенции, присущей всякому злу. И потому на место евгении приходит её тёмный двойник, нация. 

Нация – это своего рода глобальный детский дом. Тот, кто был лишён удовольствия восхищаться своими предками, и не обладал достоинством, заставляющим стремиться к добродетели ради потомков, поимел возможность заполучить всё и сразу. Зачем прадеду быть героем, если всем нам выдадут общих прадедов, по разнарядке? Зачем беспокоиться об имени, которое достанется правнукам, если о нём позаботится государство, успехами которого (на полях сражений или на полях футбольных) могут гордиться все желающие? В этих условиях можно и нужно сконцентрироваться на накоплении капиталов – только они могут позволить человеку «выделиться» в отсутствие gloria. Ни одному европейцу не могло бы раньше прийти в голову, что его объединяет с кем-то ничем не примечательный факт сосуществования в рамках одной территории (да и что это такое вообще – «одна территория»?). Полис, республика, свободный город, даже империя – всё это не территориальные единицы, а системы личных взаимоотношений. Европа до наций, Европа до нового времени – это по-настоящему единая Европа, где истинные границы носили совсем не географический, а социальный характер. 

Нация – это чёрная месса, которую служит государство, окончательно лишая человека наглядной связи с действительностью, его происхождения. Нация – абстракция, вытесняющая одновременно и биологическую конкретику родства, и конкретику добровольного политического объединения. Человек оказывается отныне жертвой своего рождения – он вынужден принимать на себя грехи совершенно произвольной общности, не имеющей никакого представления о его существовании, и уж тем более – интереса в нём. Интерес проявляет только государство – интерес в новом налогоплательщике и пушечном мясе. «Равенство» всех граждан оказывается равенством сирот. «Свобода» оказывается неприкаянностью. «Братство» – насмешкой над теми, кому в братья определяют малолетнего преступника из семьи алкоголиков. А что, родился рядом – значит свой!

Именно нация сделала вас и вашего соседа-трансгендера гражданами одной политической общности и заставила обсуждать ваше совместное будущее. Ваши «общие национальные интересы». Ведь в рамках нации вы ничем друг от друга не отличаетесь. «Сильное государство» вовсе вам ничем не обязано, оно вполне может стать сильным государством цирка уродов. Собственно говоря, уже планомерно становится. Но чего стоило ожидать от плода фантазий французских революционеров? Пора выбирать, господа консерваторы, что вам ближе. Семья республики или детский дом нации?