Начало

- Внимательно следи за всеми подсказками и ничего не пропускай. Река не так добра как я, и не даст тебе второго шанса, — так сказал мой мастер, и я тут же забросал его множеством вопросов. Почему эта река, и чем она отличается ото всех остальных рек? Почему она не добра? Что значит «добра» в отношении к реке? Можно ли вообще сравнивать реку и человека?

Мастер посмотрел на меня неодобрительно и проворчал:

- Ты меня однажды до припадка доведёшь, клянусь. И зачем я тебя вообще сюда привёл... Ладно, я сам тогда. Смотри внимательно.

Затем мастер вошел в реку по колено, по пояс и почти по горло, а меня оставил переживать на берегу. Пока он шёл, я не менее двух раз окликал его: может, что-нибудь нужно, мол? А может, всё-таки нужно?.. Потом он страшно зашипел, и я заткнулся.

Наблюдать за тем, как он стоит там, затылком к берегу, и трясется, а волны несутся мимо него, и в каждой из них может скрываться опасность, было невыносимо. Кажется, я за те минуты невесть что успел передумать, успел снять и надеть рубашку дважды и трижды умыть лицо песком. Когда к его вещам подлетела пыльная чайка, я отогнал её криком, которого сам от себя не ожидал. При мне мастер входил в реку в третий раз, и каждый раз я боялся, что может случиться непоправимое.

Наконец он медленно повернулся ко мне лицом и пошёл к берегу.

- Тяни, сын сороки! Тяни!..

Его рука, сжимавшая что-то живое, показалась из-под волны. Я схватил багровую петлю, которую до этого успел взять в руки и положить назад раз десять, потянулся и зацепил.

Удачно! То, что попало в петлю, стало дергаться в ней, отделилось от мастера и взлетело в небо, затягивая петлю всё сильнее. Я думал, это будет один из монстров, которые, по словам мастера, могли здесь водиться — но нет! Что-то гибкое, тонкое и блестящее трепетало на ветру, издавая странные звуки и переливаясь всеми цветами радуги.

Мастер вышел из реки, отряхивая одежду от грязи. Помог мне усмирить почти сорвавшуюся добычу и спустить её на землю. Это было квадратным, прозрачным, плоским и издавало сразу массу звуков — крик новорожденного, кошачий мяв и псовий лай, вороний грай и ржание лошадей, трели соловья и треск сойки, а ещё человеческие песни, самые разные, и скрип несмазанных качелей, и звон наточенной пилы.

- Слюдяной нырок, — усмехнулся мастер не так добыче, как моей радости. Я знал об этом существе — его шкура может стать отличной основой всякому изделию в нашем ремесле.

- Как вы знали, что он там окажется?

Мастер пожал плечами:

- Как-как. Говорю тебе, следи за подсказками. Сегодня, пока я там стоял, смерть дважды прошла мимо меня, и не тронула. А ведь сегодня я ближе к ней, чем когда-либо прежде. Но я знал, куда смотреть и чего не делать. И вышел целый и с добычей. Учись. Всё имеет значение.

Я был в восторге и, неся домой нашу сегодняшнюю добычу, всё думал, какой мой мастер мудрый человек.

Мастер делает маски. Из всего — из опавших листьев, забытых газет, детских снов. Эта тонкая работа требует небывало сильного ума и ловких рук. Нередко для своей работы он использует жутковатые ингредиенты — например, кровь чьего-то первородного сына или душу уличного животного. Я отношусь к этому с опаской, но и с восхищением. Он — настоящий мастер. Ещё никто из тех, кто покупал у него маски, не жаловался. Порой он просто дарит маски гостям мастерской, за так, забирая у них то, что им не нужно. Например, тревогу, грустные сны и подобное. И — правильно, делает из этого изящные маски уже для следующих посетителей.

Я появился недавно. Просто однажды взял и проснулся, и мир вокруг меня был чудесен и полон тайн. Каждый дом в нашем городке хранил их уйму, и небо над каждой улицей было прекрасно на свой лад, и не было на свете двух одинаковых кусков чернослива или зерен граната, и всё, что я видел, я хотел изучить и попробовать, и всё мне нравилось. Мне повезло. Мастер посмеивался над моей любознательностью, но не ругал за неё — наоборот, давал мне тысячу самых разных поручений, чтобы я всё смог увидеть и понять. По вечерам я любил заглядывать в окна домов и смотреть, как выглядят из-за штор люди, когда думают, что никто их не видит. По ночам я сидел в кабаках города и слушал разговоры людей, которых мучает бессонница.

Этот мир казался мне всё прекраснее с каждым днём — и я всё никак не мог постигнуть того страха и стеснения, с которым жил человек, от которого мастер меня отрезал. Этот человек был нелюдим, нелюбопытен и очень скромен, в его жизни было больше боли, чем радости. А ещё мне достались его сны. Но они не пугали меня — напротив! Это были яркие, впечатляющие сны, наполненные коварными злодеяниями, потрясающими чудовищами и случайностями, будоражащими кровь — разве это может расстроить кого-то вроде меня? Просыпаясь, я порой рассказывал сны мастеру или кому-то из десятков моих друзей и подруг, а они говорили: «Надо же, Фео, ты так радуешься кошмарным снам. Ты всё-таки удивительный человек, ты ненормальный!» И хотя никто не может быть ненормальным в городе, стоящим на реке из пепла, в городе снов и загадок — они были правы.

Потому что человеком-то я как раз и не был.

Сном, тенью, тайной, сыном сороки, всем, что человек, от которого меня отрезали, стеснялся или боялся быть. Он никогда не был с девушкой — а я был влюблён понемногу во всех девушек нашего квартала, а также во многих зрелых женщин, ведь видел их тонкую орхидейную красоту. Он никогда ни с кем не спорил — я же всегда был готов утопить собеседника в вопросах. Он никогда никому не говорил, что переживает за них — а мой мастер, бывший мне за отца, прекрасно знал, как я опасаюсь за его здоровье, ведь он был немолод.

А ещё тот человек боялся причинять вред всякому живому — а вот я был даже не против хорошей охоты. Всё потому, что знал: жизнь ярка и весела, но коротка и быстротечна. Особенно моя. Потому я стремился попробовать всё и всё ощутить, пусть даже стыдное, болезненное и страшное.

Мастер ничего не стал скрывать от меня — я знал, зачем он меня создал. Тот, кто когда-то отбрасывал меня на стену, был хорош собой и имел приятное лицо с интересными мужественными чертами, хоть сам никогда не задумывался об этом. Мастеру как раз нужна была кожа с такого лица. А то, что он дал мне немного повеселиться и побегать по городу, я воспринял как настоящий подарок. Видите ли, тот, другой, был подозрителен и крайне плохо сходился с людьми, а преданный однажды, имел склонность уходить навсегда. Ну, а вот я другой. Я узнал, что скоро мастер закончит основу под маску, и тогда ему понадобится то, что понадобится. Узнал от него.

И остался. Мы даже на рыбалку за предпоследним ингредиентом сходили вместе, потому что почему бы, в конце концов, и нет?

Скажете: Фео, а почему ты не сбежал? А я отвечу: я видел других таких же, как я. Они пытались. Ничего у них не вышло, и свои последние дни и часы они провели в клетке, в подвале под мастерской: у мастера было много связей, он был хитёр и мудр. Горожане приводили ему беглецов сами. В том числе те милые девушки, в которых я был немножко влюблён. Я такого не хотел. Я хотел приключения и праздника — и мы с мастером договорились: я гуляю, пока не устанут ноги, делаю что хочу и куда хочу хожу, а потом сам прихожу к нему, и мы вместе идём охотиться на нырка к реке пыли. А потом — ну, то, что должно быть потом.

Более того, я даже поприсутствовал при операции, очень похожей на ту, которую мне надлежало пройти. Всё было немного не так, как я ожидал: мастер срезал лицо с зафиксированного на столе спящего пленника и положил в подготовленную баночку. После этого пленник не умер, а на месте лица у него выросли длинные живые отростки. Мастер отпустил его. Вернее — выпустил в одном из тех кварталов города, где водились монстры. Бедняга долго бежал от нас по улице, закрывая руками то, что осталось от глаз, и за ним вдоль домов Ливра-Новы тянулись длинные тени, цепляясь щупальцами за камни и фонари.

- Что будет со мной? — спросил я, когда мы положили трупик слюдяного нырка подсыхать, и на его чешуйках стали один за одним проступать образы снов, которыми нырок питался при жизни. Среди образов были и мы с мастером, и это вселило в меня странную надежду.

- Я не знаю наверняка, — сказал тем временем мастер, раскладывая инвентарь и готовя укол. — Возможно, ты просто отключишься и больше не проснешься. Но также есть шанс, что у тебя появится другое лицо.

- А каково оно будет, если появится? Кем мы становимся, когда перестаём быть, хотя бы отчасти, теми, от кого ты нас отрезал?

Я удобно устроился в кресле и позволил ему аккуратно провести пунктирную линию там, где будут надрезы. Мастер хохотнул:

- Это тебе виднее, Фео. За годы работы я понял только одно: скорее всего, оно будет отражать то, чего ты сильнее всего боишься.

Я? Боюсь? Но ведь я ничего не...

На меня накатила сонливость. Мастер заботливо опустил спинку кресла, и я растянулся в нём, готовясь отойти ко сну. Возможно, в следующую жизнь я войду одним из чудовищ этого города — мне кажется, это прекрасно. Очень поэтично. Так любить город, что стать, наконец, полноценной его частью. Надеюсь, впрочем, мне не придётся никого убивать. Сам момент убийства нагоняет на меня тоску. Так что, наверное, я буду просто охотиться и пугать немного, а потом отпускать.

Это была хорошая жизнь. Жаль, что она заняла всего несколько месяцев, да и то, говорят, не самых приятных. Говорят, здесь очень хорошо весной и летом. Жаль, что я ухожу, не дожив до весны.

Я проснулся и сел. Ремней на мне не было, потому что мастер мне верил. Ага! Стало быть, я жив.

Руки потянулись к лицу. Ну, что ж... Определенно, другое — но так же определенно человеческое. Более зрелое, кажется. Нет, наверняка. Ну, это не худшее, что могло со мной случиться. Зеркало! Мне нужно зеркало.

В кабинете мастерской не оказалось сильных источников света, а без них рассмотреть что-либо в металлических поверхностях инструментов мастера было невозможно. Я вышел в торговый зал, где всё свободное пространство, кроме пола и стойки для покупателей, занимали самые разнообразные маски — из ткани, кожи, металла, бумаги и гипса. Сотая часть того сокровища, которым мастер владел на самом деле.

Его самого нигде не было.

Конечно, я позвал его. Тишина мне показалась тревожной, я вышел на улицу и стал его звать там. Обошёл дом, спустился в подвал — никого. Пленники в клетках жались к стенам, когда я шёл мимо них. Должно быть, я страшен на вид.

Когда я вышел из подвала, оказалось, что мне почти нечем дышать. Сердце, которого я прежде никогда не замечал, билось о рёбра как сумасшедшее. Перед глазами плыли круглые линзы разных цветов, и в целом, было нехорошо.

Вернувшись назад в мастерскую, я всё же нашёл то — или почти то, что искал. Мастер оставил мне записку.

«Дорогой Фео! Ты Уже совсем взрослый, а значит, сможешь вынести то, что произошло, как мужчина. Я всегда говорил тебе, как важно следить за подсказками — и вот, твоё новое лицо стало подсказкой уже мне. То, чему нет названия, очень долго ждало меня — а я всё тянул, всё хотел, невесть зачем, создать ещё немного своего странного проклятого искусства. Но ничего лучше тебя, мне кажется, уже не будет. Я оживил чужую тень, да так старательно, что, избавившись от лица своего хозяина, она — ты, ты обрёл лицо не монстра, но человека. Или наоборот, самого страшного монстра из тех, какие только есть в этом городке, тут как посмотреть. Оставшийся мне теперь путь очень короток, и к тому моменту, как ты прочтёшь это, он завершится. Твой же, мне кажется, долог и прекрасен. Будь счастлив, мой мальчик. С мастерской делай что хочешь и, ей-пеплу, если хочешь продать всё это — продай, хочешь сжечь — сожги. Всё это теперь твоё. Твоя и жизнь, и это самый страшный и прекрасный подарок, который может получить человек».

Над входной дверью звякнул колокольчик.

Розина, цветочница с Карамельной улицы, девушка, чьи волосы пахнут свежими булочками с корицей в любую погоду, обратилась ко мне с мягкой застенчивой улыбкой:

- Мэтр Аншель, добрый день.

- Здравствуйте, Розина! Рад видеть вас, чем могу служить, моя милая?

Девушка смутилась такому сердечному привету, но всё же прощебетала:

- Помните, вы предлагали мне маску из кружева к зимним праздникам? Я тогда отказалась, поскольку у меня не было денег — но мама пошила мне такое чудесное платье, и я подкопила немного, и словом — вот.

На стол высыпалась крупная горсть монет. Я с трудом мог различить их достоинство — в мастерской сегодня вообще было до странного сумрачно. Я посмотрел на посетительницу — её милое лицо казалось бледным и плоским. Это не свет.

- Розина, уберите деньги.

- Но...

- Никаких «но». Скоро праздники! На праздники положено дарить подарки. Вот, — я достал из-под конторы коробку с одной из ажурных кружевных масок, которые мой мастер, мэтр Аншель, положил туда несколько дней назад, как раз для таких случаев. — Берите, это вам. Подарок. «Нет» не принимается!

Кажется, она была счастлива. Она улыбалась. Очаровательная особа. Пожалуй, обязательно приглашу её как-нибудь на стаканчик вина или чашечку чаю...

- А где Фео, мэтр Аншель, вы не знаете?

Я постарался перестать пожирать её глазами и выжать из себя отеческую улыбку:

- Где же мне поспеть за ним. Опять гуляет где-то, ловит ворон.

- Наверняка опять влюбился в какую-нибудь дурочку и ходит за ней, — Розина надула губки.

- О, не тревожьтесь, милая, — заверил её я. — У вас в этом городе нет равных. Стоит ему вспомнить о вас, и он тут же поспешит обратно, в наш квартал, и будет снова до зари рассказывать мне обо всех ваших достоинствах, явных и тайных!

Розина с улыбкой открыла двери, её юбка зацепилась за гвоздик на пороге, и мне тут же пришлось помогать ей освободиться. Неловкое прощание закончилось шуткой и наша довольная посетительница побежала прочь.

А в моих руках осталась её тень.

Самый страшный и самый прекрасный подарок. Ну да.

Мне не нужно было теперь искать зеркало, чтобы понять, чьё лицо на меня оттуда посмотрит. Я должен, должен был понять раньше, весь мир окружил меня намёками — а я что?.. Впрочем, что бы это изменило? Ничего.

До заката я сидел на полу мастерской и плакал. К счастью, никто не заходил, и мне не пришлось отзываться на его имя и объяснять, что со мной не так. И где мой ученик. Что я должен сказать буду им? Что я ушёл на реку и не вернулся? Что меня покойники унесли? Монстры съели?

После заката колокольчик позвонил вновь. Я встал из-за конторы и приготовился приветствовать нового посетителя.

Это был он.

Это был я.

Тот я, который был до того, как...

- Добрый вечер, — я поразился тому, насколько его благородно скроенное лицо и поджарое тело не вяжется с тихим глухим голосом и ссутуленными плечами. А ещё — тому, как он просто и скудно одет.

- Вечер добрый.

- Вы меня не помните.

- Отчего же. Прекрасно помню. Ваш заказ готов, молодой человек, и ждёт вас. В этот раз никаких подарков, всё по-взрослому, за деньги.

- Конечно.

Воровато озираясь, он достал из кошелька на поясе и медленно отсчитал какую-то сумму. Деньги, ложась из его рук на стол, превращались в листья, ракушки и мелкие мотки ниток. Я не смотрел. У мастера было плохое зрение, он многое делал на ощупь. Что ж, поверим клиенту, так сказать.

Я протянул ему круглую чёрную коробку, точно зная, что там: черная маска с клювом, с настоящими перьями.

- Откройте.

- Я вам верю.

Я попытался, не зная, зачем, завязать разговор:

- Мы давно не виделись с вами. Как ваши дела?

Он едва пожал плечами:

- Неплохо. Вернулся домой. Вопреки вашему совету.

- Понимаю.

Я об этом ничего не знал, и потому счёл нужным попрощаться. Он забрал заказ и вышел — а мной овладела мутная тоска. Я опять сидел в одиночестве, не включая свет. Стучался затылком о стенку конторки. Не плакал — выл. Нельзя так. Так нельзя.

Так нельзя. Со стен на меня смотрели десятки и десятки глазниц — часть этих масок когда-то была лицами, мордами. Это были животные, птицы, люди. Тени. Они пели песни, кричали и выли, щебетали, воздевали к небу рога и руки. Они жили.

Так нельзя. Некоторые из них живы и теперь.

Так нельзя.

Я встал и снова спустился в подвал. Здесь пришлось зажечь газовую лампу — я ничего не видел. Мои братья и сестры испуганно опускали глаза под моим взглядом. Скрипнули ключи в замке. Первом, втором, десятом.

- Выходите. Все! Убирайтесь!

Они сперва не верили. Потом чуть не затоптали меня, выбегая в ночь. Я не представлял, верно ли поступаю, и куда они пойдут, и не сделает ли это хуже. Под потолком кто-то сдавленно хныкал — тень Розины, её я так и не отпустил, я не знал, как это сделать.

Один из них, идя медленнее прочих, ощупал моё лицо и сказал:

- Странная штука. Я вижу лицо старого чёрта Аншеля, я ощущаю его на ощупь — но голос у него другой. Что с тобой случилось, чью душу ты сожрал, что ты нас отпускаешь?

- Ты не поверишь, дружище, — сказал я, — но Аншеля больше нет. Кажется, он умер.

- А кто ты и как тебя зовут?

- Фео.

- И почему ты нас отпускаешь?

- Мне кажется, это правильно.

Он кивнул:

- Ну, хорошо, Фео. Я тебе верю.

Потом, потрепав меня по плечу, ушёл и он. Остались только вздохи под потолком — но что я мог сделать с ними?

Я хотел, так хотел и впрямь сжечь это место в пепел.

Я хотел разбить окна и сломать маски.

Я почти начал делать это — но потом зашёл в операционный кабинет, взял скальпель и вышел в намечающиеся утренние сумерки, долгие и промозглые.

На некоторых домах в Ливра-Нове уже повесили праздничные украшения, и это было самое странное, что я видел в жизни. Кто-то повесил игрушечных котят, которые начинали петь с приближением прохожих. Иные украсили свои двери ветвями больших деревьев с жертвами для птиц. Часть подношений была свежа и пахла кровью. А где-то повесили прекрасные волшебные огоньки. Например, на окнах дома, где жила Розина, на Карамельной улице.

Голос над моей головой снова вздохнул — и что я мог ей ответить?

- Иди, — сказал я. — Ничего мне не надо от тебя, иди, слышишь?! Проваливай! Неси ей сладкие сны, скажи, что Фео её любит... Или нет, знаешь, ничего не говори. Просто сладкие сны. Ни малейшего упоминания обо мне. Да и меня-то никакого нет. Ни к чему это. Иди. Свободна!

Она не ответила — она уже ушла.

Вот тогда я впрямь остался один. Я и не знал, и знал, куда отправлюсь дальше. Куда-то в квартал монстров, к площадям-близнецам; куда-то, где обитают те, рядом с кем мне самое место.

Впрочем, я не был уверен в этом. Я не был уверен в том, что мне вообще есть место где-либо.

Порог квартала ничем не выделялся, но я его чувствовал. Невидимая линия посреди улицы. Иное журчание сточных канав. Начавший падать мокрый снег с чуть другим ароматом, чем во всём остальном городе. Надпись «Здесь живут чудовища!», почти сбитая вместе со штукатуркой на старинной башне, наклонившейся над улицей, как покупатель на рынке — над лотком с яблоками.

Стоит мне сделать шаг — и я их увижу. Тех, кто как я, но не как я. Возможно, они ненавидят меня. Возможно, они меня растерзают. Возможно, тут я погибну во второй раз, по-настоящему.

Я сделал шаг.

Ничего не случилось. Блестящие камни чуть заледенелой мостовой вдохнули и выдохнули — но за мной никто не вышел.

«Здесь живёт чудо!» — гласила надпись на стене. И это были все перемены.

Или?..

Тогда я поднял руку и провёл по Лицу.

Это было началом.