Наблюдатель в белом

Треск рвущейся ткани прерывает игру двух девочек неподалеку от нее. Бросив странные, настороженные взгляды, обе молча поднимаются, сгребая в руки своих плюшевых медведей, и отходят в противоположный угол игровой зоны детского сада.

Лэйн смотрит на тело тряпичной куклы в одной руке, пока другая крепко, беспощадно стискивает ее оторванную голову. Она не слышит чужих перешептываний, не замечает косых взглядов детей, не отводит собственных глаз от тянущейся алой нитки с места, где должно было продолжаться горло куклы. Берет фломастер и медленным, выверенным движением рисует на пуговицах-глазах черные кресты.

Теперь все правильно. Да?

Вскинув руки с изорванной игрушкой вверх, Лэйн наблюдает за тем, как солнечные блики из окна касаются тканевого серо-грязного платья куклы и коричневых волос, заплетенных в тугие косы. Высохшая чернота фломастера переливается гротескным блеском, и, очарованная, она не слышит шагов воспитательницы позади себя. В тот момент, когда она уже наклоняется над ее фигурой, Лэйн резко опускает руки вниз так, что они и кукла гулко ударяются об неровный деревянный пол, почти оставив на коже занозу.

— Лэйн? — чувствуя, как ее трясут за плечо, она медленно поворачивает голову к источнику звука. Воспитательница смотрит на нее... странно. Словно не зная, злиться ей или настораживаться. Дискомфорт, который Лэйн видит в ее глазах, ей чужд. Непонятен. — Что ты делаешь?..

Взгляд девочки еще раз мельком проходит по лежащей кукле. На полу солнце уже не достает до игрушки, и она лежит в тени, обездвиженная, серая и ненужная.

— Она вознеслась.

* * *

Ее всегда забирают последней. Игрушки уже давно собраны, детей нет. Все и так знают, что Лэйн не будет играть. Сидя в том же самом углу возле испорченной куклы, она краем глаза наблюдает за тем, как в соседней комнате за приоткрытой дверью воспитательница заполняет журнал. В игровой зоне остается лишь мягкий, приглушенный свет — осталось совсем немного до закрытия. Лэйн все еще одна. Ладонь накрывает голову куклы. Ткань ей кажется слишком прохладной, давно остывшей после кратковременного пребывания на солнце.

И тогда происходит это.

Она поднимает взгляд. В соседнем углу, сокрытая за высокой полкой с аккуратно разложенными на ней куклами, пистолетиками и конструкторами, фигура, высокая и незнакомая, наблюдает за той. Лэйн не шевелится. Не издает ни звука. Ее глаза лишь на секунду снова застывают на двери, за которой вздыхает уставшая после смены воспитательница, а когда возвращаются к явно мужскому силуэту, то видит, как некто качает головой. Девочка медленно кивает. Тогда фигура делает шаг вперед.

Волосы белые, словно чистый снег в середине января на диких полях, нетронутых грязью техники и людских следов. Глаза пронизывают своей голубизной, и даже в полутьме она видит то, насколько они завораживают — но не так, как его крылья, словно высеченные из мрамора, как у тех скульптур в музее, куда она однажды ходила на групповую экскурсию. Он был точь-в-точь как ангелы на картинках детской Библии, купленной мамой две недели назад в церковной лавке. Исходящее от него свечение казалось ярче и теплее солнца. Впервые Лэйн почувствовала что-то, кроме бесконечного, рутинного равнодушия, скуки и уныния.

Ангел опускает взгляд на куклу, лишенную головы.

— Зачем?

Она ощущает, как жар разливается по груди. Посмотрев на свои руки — все-таки заноза впилась в ладонь между большим и указательным пальцами — Лэйн качает головой, прядь черных волос выбивается из двух косичек, падая на лоб, словно темная метка.

— Я не знаю.

Просто так должно быть. Так надо. Она не думает об этом. Не удивляется присутствию ангела. Они же были нарисованы в Библии — значит, их существование не должно вызывать вопросов. Когда Лэйн снова смотрит на ангела, ей кажется, что ясный голубой на секунду сменяется угрожающе алым, но ангел моргает, и наваждение исчезает так же быстро, как появляется. Он осматривает ее, словно проверяя правдивость сказанных слов, а затем кивает — скорее самому себе, а не ей. Выражение его лица вновь спокойно-равнодушное, как у статуи притягательной и манящей, но совершенно бесчувственной. Она ничего не знает. Хорошо.

— Ты пришел за мной? — теперь задает вопрос она. Уголок его губ дергается, словно он собирает криво улыбнуться, но вовремя останавливается. Делает шаг, возвышаясь над ней и тут же наклоняясь, чтобы их лица были наравне. Одна его рука удерживает ее ладонь, пока глаза проходятся по коже. Лэйн всегда думала, что прикосновение ангелов должно быть теплым, мягким — однако холод подушечек пальцев этого ангела и шершавость неровностей кожи полностью меняет все ее представление.

— Не сейчас, — отвечает он, и вторая его рука медленно стягивает резинку с одной из ее косичек. Локоны распадаются по ее плечу, словно разрушая установленный до этого баланс. Ангел прячет резинку в карман серых брюк. — Но я приду.

Она еще не знает, что их следующая встреча еще сильнее разрушит привычный образ ангелов, навязанный книжками и молитвами. Поэтому молча кивает, губы вздрагивают, словно в желании сказать "Я подожду" или "Хорошо". Она не произносит ничего из этого.

— Лэйн! — голос матери, пронзительный, почти нетерпеливый, разрушает тишину. — Пойдем домой, милая! А где твоя резинка?

Когда та поворачивает голову к месту, где стоял он, то никого уже не видит. Ни высокой фигуры, ни яркого свечения — исчезает даже сандаловый запах, который он принес вместе с собой. Она ничего не отвечает, позволяя матери увести себя из детского сада под внимательный и настороженный взгляд воспитательницы, тихо шепчущей про себя что-то похожее на "Слава богу".

Лэйн не рассказывает матери об этой встрече. Но когда она идет по улице, а уличный фонарь бросает отблеск на ее ладонь, та смотрит на нее чуть дольше обычного прежде, чем двинуться дальше.

Занозы, больно застрявшей в тонкой коже на стыке двух линий, по которым обычно читают судьбу, больше нигде не было видно.