На собрании АА

Следующий парень из «Продвинутых основ», которого вызывает блестяще лысый ковбойский председатель, кошмарно, до мозга костей несмешной: болезненно новенький, но притворяется, что в своей тарелке, тертый калач, отчаянно пытается развлечь и впечатлить. У парня какой-то профессиональный бэкграунд, он явно часто пытался впечатлить скопления людей. Ему до смерти хочется, чтобы его любили. Он выступает. Белофлаговцы все это понимают. Даже полные идиоты среди них видят его насквозь. Это не обычные слушатели. Бостонские АА очень чувствительны к проявлениям эго. Когда новый спикер представляется, делает ироничный жест и говорит: «Мне достался Дар Отчаяния. Теперь я ищу окошко для обмена», — это так очевидно неспонтанно, отрепетированно — плюс является незаметным, но тяжелым преступлением по отношению к Посланию из-за того, что упрекает он как будто Программу, а не Себя, — а потому в ответ доносится только пара вежливых смешков, и люди ерзают на стульях с легким, но многозначительным дискомфортом. Самое худшее наказание спикеру на Служении, которое видел Гейтли, — когда слушателям-хозяевам становится за него стыдно. Спикеры, которые привыкли работать с аудиторией и предоставлять то, что она хочет, быстро понимают: эта аудитория не хочет, чтобы ей предоставляли то, что, как может показаться другим, она хочет. Очередной ребус, на котором у Гейтли наконец кончился мозговой заряд. Важное условие для полной акклиматизации в бостонских АА — разрядить мозг полностью, когда дело доходит до таких ребусов. Потому что они буквально бессмысленные. Порядка двухсот человек наказывают одного тем, что им за него стыдно, убивают его тем, что умирают в сопереживании вместе с ним, за него, там, за кафедрой. В аплодисментах, когда парень заканчивает, чувствуется облегчение разжатых кулаков и пальцев ног, а крики «Приходи еще!» такие искрение, что почти больно слышать.

Но затем в равно парадоксальном контрасте взглянем, как следующий спикер «Продвинутых основ» — высокий расползшийся толстяк, тоже болезненно новенький, только этот бедолага совершенно и открыто на нервах: шатается по дороге на сцену, лицо блестит от пота, а речь полна замедлений и логических скачков, — рассказывает с ужасной застенчивой досадой, как пытался сохранить работу Там по мере того, как утренние похмелья становились все изнурительней и изнурительней, пока он не стал таким трясущимся и афатичным, что даже не смел появиться перед клиентами, которые приходили к порогу его отдела — он с 08:00 до 16:00 принимал жалобы покупателей в универмаге «Филен»…

— …И наконец я решил — Господи, даже не знаю, как мне эта тупость в голову взбрела — принести из дома молоток, и принес, и положил прямо под столом, на полу, и когда кто-нибудь стучал в дверь, я просто… я как бы прыгал на пол, и заползал под стол, и хватал молоток, и колотил по ножке стола, со всей силы, тыдыщ-тыдыщ, будто что-то там чинил. И если они наконец открывали дверь и все равно заглядывали, или заглядывали пожаловаться, что я не открываю дверь, я так там и сидел, под столом, и долбил как ненормальный, и кричал, мол, я тут хотел, минутку, только минутку, срочный ремонт, буду с ними моментально. Догадываюсь, что вы догадываетесь, каково мне там было долбить, ну знаете, с квадратной головой-то по утрам. Я там прятался и долбил, и долбил молотком, пока они не сдавались и не уходили, а я смотрел из-под стола и видел, когда они наконец уходили, из-под стола было видно ноги.

…И как долбежка-под-столом выручала, как ни поразительно, почти целый год запоев, который окончился где-то в районе прошлого Дня труда, когда один мстительный жалобщик наконец нашел, куда в «Филен» пожаловаться на отдел жалоб, — и белофлаговцы аж попадали от смеха и удовольствия со стульев, Крокодилы повынимали сигары изо рта и ревут, и хрипят, и топают ногами по полу, и показывают страшные зубы, все ревут от Идентификации и удовольствия. Хотя, как открыто выдает сконфуженность спикера от их восторга, его история вовсе не задумывалась как веселая: это просто правда.

Гейтли обнаружил, что главное — это говорить правду. Он изо всех сил старается реально слушать спикеров — с первых дней жизни в Эннет-Хаусе сохранил привычку сидеть в первых рядах, откуда видны щербинки и поры, чтобы без помех или голов между ним и кафедрой, так что спикер занимает все поле зрения, благодаря чему куда легче реально слушать — стараться сконцентрироваться на том, чтобы слушать Послание, а не накручивать себя по поводу странного темного мига афатического ужаса от этой как бы псевдоинтеллектуальной девушки в вуали, у которой наверняка просто какое-то сложное Отрицание, или по поводу того забытого и, несомненно, мрачного периода жизни, по которому, как ему кажется, он знает этот гладкий, чуть южный голос без эха. Главное — говорить правду, тогда все пойдет как по маслу. Чтобы это не было просчитанным в угоду толпе спектаклем, и чтобы это была правда без замалчиваний, без фортификаций. И максимально неироничная. Иронист на собрании бостонских АА — как ведьма в церкви. Здесь не иронизируют. То же касается лукавой неискренней манипулятивной псевдооткровенности. Откровенность с подоплекой — то, что местная побитая жизнью публика знает и боится, ведь всех научили вспоминать лукаво искренние, ироничные, сами по себе растущие фортификации, которые они воздвигали, чтобы продолжать жить Там, под бездонной неоновой бутылкой.

Это, однако, не значит, что нельзя заниматься болтологией или лицемерием. Как ни парадоксально. Отчаявшимся, свежетрезвым белофлаговцам всегда рекомендуется вспоминать и пользоваться болтологическими слоганами, которых они еще не понимают или в которые не верят, — например, «Тише едешь!», «Переверни страницу!» и «Один день за раз!» Это называется «Сперва Притворись, Потом Претворись» — само по себе частый слоган. Любой на Служении, кто выходит публично выступать, начинает с одного и того же: говорит, что он алкоголик, — говорит вне зависимости, верит он в это или еще нет; затем обязательно говорит, как он Благодарен, что сегодня трезвый, и как прекрасно проявлять Активность на Служении с Группой, даже если он не благодарен и вовсе не рад Активности. Это рекомендуется повторять, пока не начнешь верить, как, например, если спросить кого-нибудь с серьезной продолжительностью сухой жизни, сколько еще придется тащиться на эти чертовы собрания, он улыбнется своей раздражающей улыбкой и ответит, что ровно до того, пока самому не захочется тащиться на эти чертовы собрания. Есть в Программе АА (само слово «Программа» вызывает мрачные ассоциации у тех, кто боится промывания мозгов) некоторые определенно сектантские, промывательные элементы, и Гейтли по этому вопросу с жильцами старается быть откровенным. Но еще он пожимает плечами и добавляет, что к концу своих карьер грабителя и орального наркомана все равно пришел к выводу, что старому мозгу не помешало бы хорошенько ополоснуться и отмочиться. Говорит, он, по сути, сам протянул свой мозг Пэт Монтесян и Эухенио М., чтобы они промывали на здоровье. Но, говорит он жильцам, теперь ему кажется, что Программа — это скорее депрограммирование, чем настоящая промывка, учитывая, что с их психикой сделал Паук Болезни. Самый значительный признак прогресса в обращении Гейтли к трезвости, не считая того, что он больше не уезжает в ночь с пожитками чужих людей, заключается вот в чем: он почти всегда старается быть устно как можно честнее, без расчетов, что подумает слушатель о его словах. Это труднее, чем кажется. Но, в общем, именно поэтому на Служении, когда он заливается потом за кафедрой так, как заливаются потом только здоровяки, его фишка в том, что он всегда говорит, как ему Повезло быть сегодня трезвым, а не что он Благодарен, ведь первое, признается Гейтли, — верно всегда, каждый день, а Благодарности он часто до сих пор не чувствует — скорее шок, что все это помогает, плюс часто стыд и депрессию из-за того, как он прожег полжизни, и страх, что Вещества повредили ему мозг и он теперь умственно отсталый, плюс также обычно все как в тумане относительно того, куда он направляется в своей трезвости или что надо делать, или вообще относительно всего — кроме одного: он точно не торопится вернуться Туда, за какие-нибудь решетки. Грозный Фрэнсис Г. любит бить Гейтли в плечо и говорить, что он ровно там, где и должен быть.

В общем, но и еще стоит знать, что каузальная атрибуция, вроде иронии, — смерть, в плане выступлений на Служениях. Височные вены Крокодилов даже вздуваются и пульсируют от раздражения, если начнешь винить в своей Болезни ту или иную причину, и все с любой продолжительностью трезвой жизни бледнеют и ерзают на стульях. См., например, дискомфорт публики «Белого флага», когда тощая жесткая девушка из «Продвинутых основ», предпоследняя на сегодня, утверждает, что стала угорелым героиновым торчком и употребляла по восемь пакетиков в день, так как в шестнадцать ей пришлось стать стриптизершей и полушлюхой в печально известном клубе «Голая правда» на Шоссе 1 (глаза некоторых мужчин в зале озаряются внезапным узнаванием и, вопреки всем волевым усилиям, автоматически сползают по ее телу сверху вниз, и Гейтли видит, как от дрожи Джоэль В. затряслись все пепельницы на столе), и но еще что стриптизершей в шестнадцать ей пришлось стать, так как она сбежала от приемной семьи в Согасе, штат Массачусетс, а сбежать от приемной семьи ей пришлось потому… — и тут как минимум часть дискомфорта зала кроется в том, что слушатели понимают: этиология будет до ломоты в висках многословной и запутанной; девушка еще не научилась говорить Проще, — …потому что, ну, если с самого начала, ее удочерили, и у приемных родителей была своя родная биологическая дочь, и биологическая дочь, с рождения, была полностью парализованная, умственно отсталая и кататоническая, и приемная мать в хозяйстве была — как потом Джоэль В. перефразирует для Гейтли — шандарахнутая наглухо, и в полном Отрицании того, что ее биологическая дочь — овощ, и не только настаивала на том, чтобы относиться к беспозвоночной биологической дочери как к полноценному члену типа хордовых, но и настаивала, чтобы отец и приемная дочь также относились к ней как к нормальной и здоровой, и заставляла приемную дочь делить одну спальню с Этим, приводить Это на ночевки к подругам (спикер использует для беспозвоночной сестры слово «Это», а еще, сказать по правде, употребляет оборот «таскать Это», а не «приводить Это», над чем Гейтли мудро надолго не задумывается), и даже в школу, и на тренировки по софтболу, и к парикмахеру, и на свечки герлскаутов, и т. д., где Это, куда бы она его не приволокла, лежало кулем, истекая слюной и экскрементами в купленном мамой модном прикиде, специально приспособленном для атрофии, и первоклассной косметике от «Ланком», которая на Этом выглядела безобразно, и издавая непередаваемые булькающие звуки, и видны были только белки глаз, а жидкости так и сочились изо рта и прочих отверстий, и вся она была бледная, влажная и дохлая; и затем, когда приемной дочери за кафедрой исполнилось пятнадцать, покатоличенная на голову приемная мамаша даже объявила, что вот, теперь, раз приемной дочери пятнадцать, ей вполне можно ходить на свидания, но только в том случае, если возьмет Это с собой, другими словами, что пятнадцатилетняя приемная дочь имела право ходить только на двойные свидания с Этим и его каким-либо недомлекопитающим сопровождением, какое она только была в силах для Этого откопать; и как все это тянулось и тянулось; и как одной кошмарности бледной сырой вездесущности Этого в юной жизни достаточно, чтобы послужить причиной и объяснением последующей наркозависимости спикера, кажется ей, но случилось еще так, что тихий улыбчивый патриарх приемной семьи, который работал в «Этне» [Компания по медицинскому страхованию] с 09:00 до 21:00 обработчиком страховых претензий, так вот оказалось, что по сравнению с веселым улыбчивым приемным отцом ненормальная приемная мамаша была дорической колонной стабильности, так как отец нашел предельные парализованную податливость и кататоническую неспособность производить ничего, кроме непередаваемых булькающих звуков, биологической дочери весьма полезными свойствами для некоторых извращенных занятий, которые, говорит спикер, ей трудно открыто обсуждать, даже сейчас, даже после тридцать одного месяца трезвости в АА, будучи до сих пор Травмированной; и ну, в общем, подводя итоги, ее практически вынудили сбежать от удочерившей ее приемной согасской семьи и таким образом стать стриптизершей в «Голой правде», и таким образом стать угорелым торчком, не потому, что, как в стольких неуникальных случаях, ее инцестно растлевали, но потому, что негуманно вынуждали делить спальню со слюнявым беспозвоночным, которое в четырнадцать лет само стало объектом инцестных растлений на еженощной основе со стороны улыбчивого биологического отца-обработчика претензий, который — спикер делает паузу, чтобы набраться смелости, — который, оказывается, любил притворяться, что Это — Ракель Уэлч, былая пленочная секс-богиня полового зенита отца, и он даже называл Это «РАКЕЛЬ!» в моменты инцестовых экстремумов; и как новоанглийским летом, когда спикеру исполнилось пятнадцать и ей приходилось волочь Это с собой на двойные свидания, а затем обязательно волочь домой не позже 23:00, чтобы Это успело подвергнуться инцестным растлениям, этим летом улыбчивый тихий приемный отец даже купил, где-то нашел, дурацкую резиновую маску Ракель Уэлч на всю голову, с волосами, и теперь еженощно приходил в темноте, приподнимал вялую мягкую голову Этого и с трудом натягивал маску, чтобы соответствующие отверстия для дыхания оказались на нужных местах, затем растлевал до самого экстремума, кричал «РАКЕЛЬ!», и затем — но затем просто скатывался и уходил из темной спальни, с улыбкой и удовольствием на лице, и чаще всего так и оставлял маску на Этом, как будто забывал, или плевать хотел, точно так же, как словно не помнил (в каком-то смысле — Кабы Не Милость Божья) о неподвижно свернувшейся в калачик тощей приемной дочери на соседней кровати, в темноте, притворяющейся, что спит, молча, почти не дыша, отвернувшись тощим жестким травмированным донаркозависимым лицом к стенке, в соседней кровати, своей кровати, без опускающихся больничных перил, как в колыбели, по краям… Зал уже держится за коллективные виски — к этому времени только отчасти из сопереживания, — пока спикер расписывает, как именно ее де-факто в эмоциональном смысле едва ли не заставили бежать, раздеваться и нырнуть в мрачную духовную анестезию активной наркозависимости в неблагополучной попытке психологически справиться с одной особенно травмирующей переломной ночью унизительного ужаса, неописуемого ужаса от взгляда Этого — биологической дочери, — с которым она посмотрела на нее — на спикера — один конкретный последний раз в один конкретный случай из многих других, когда спикеру приходилось подниматься с кровати после того, как отец пришел и ушел, и прокрадываться на цыпочках к изголовью Этого, наклоняться над холодными железными больничными перилами, и снимать резиновую маску Ракель Уэлч, и убирать в прикроватную тумбочку под какие-то старые номера «Рампартс» и «Коммонуил», аккуратно сдвинув раздвинутые ноги Этого и натянув на нее дизайнерскую запятнанную ночнушку, — все это ей приходилось делать, когда отец предпочитал умыть руки, по ночам, чтобы ненормальная мамаша не пришла на утро, не обнаружила Это в резиновой маске Ракель Уэлч, задранной ночнушке и с раскинутыми ногами и не сложила два и два, и не пережила травму лопнувшего Отрицания из-за того, почему приемный отец всегда ходит по дому с молчаливой жуткой улыбкой, и не психанула и не заставила отца беспозвоночного кататоника прекратить растлевать Это — потому что, решила спикер, если приемному отцу придется прекратить растлевать Это, то не нужно быть Салли Джесси Рафаэль, магистром соцработы, чтобы догадаться, кого тогда повысят до роли Ракель, в соседней кровати. Молчаливый улыбчивый отец-обработчик ни слова не говорил о постинцестовых уборках приемной дочери. Дико неблагополучным семьям присуще подобное извращенное негласное соучастие, признается спикер, добавив, что еще является гордым членом родственного Содружества 12-шагов — объединения, основанного на философии о Внутреннем ребенке, под названием «Настрадавшиеся в Юности — Ныне Исцеленные». Но, в общем, говорит она, однажды в конкретную ночь после того, как ей исполнилось шестнадцать, отец пришел, ушел и снова беззаботно забыл маску на Этом, и снова спикеру пришлось красться в темноте к кровати Этого, чтобы прибраться, и но в этот раз оказалось, что длинные рыжие локоны из лошадиной гривы на маске Ракель Уэлч запутались в полуживых прядях залитой муссом сложной прически Этого, и приемной дочери, чтобы попробовать рискнуть отцепить парик Ракель Уэлч, пришлось включить множество лампочек по периметру зеркала туалетного столика Этого, и когда маска наконец поддалась, в сиянии огней туалетного столика, говорит спикер, она была вынуждена впервые взглянуть на освещенное пострастлительное паралитическое лицо Этого, и что ставшее зримым выражение на нем всенепременно вынудило бы любого здорового человека с действующей лимбической системой [На самом деле спикер не употребляет обороты «всенепременно», «зримое» или «действующая лимбическая система», хотя чуть ранее действительно сказала «тип хордовых»] рвать когти из дома неблагополучной приемной семьи, равно как и из Согаса, штат Массачусетс, и стать бездомным, травмированным и гонимым темными психическими силами прямо в печально известный притон неонового разврата и зависимости на Шоссе 1, чтобы забыться, rasa свою tabula, стереть память начисто, оглушить опиатами. С дрожащим голосом она принимает предложенную председателем бандану, сморкает каждую ноздрю по очереди и говорит, что видит почти как сейчас: выражение Этого: в огнях туалетного столика видны только белки глаз Этого, и хотя предельные кататония и паралич препятствовали сокращению околоротовых мускулов безобразно разрумяненного лица, тем не менее какой-то отвратительно подвижный и выразительный слой во влажных областях под выразительным лицевым слоем настоящих людей, какой-то уникальный для Этого слой, отвечающий за медленные тики, все же слепо сокращался, необъяснимо, и комкал пустое мягкое тесто лица Этого в некое напряженное судорожное выражение неврологической концентрации, которое обозначает плотское наслаждение куда лучше улыбок или стонов. Лицо Этого выглядело так же посткоитально, как, если представить, выглядели бы посткоитальные вакуоль и оптическая система простейшего, которое содрогнулось и эякулировало свой одноклеточный заряд в холодные воды какого-нибудь реально древнего моря. Выражение лица Этого, одним словом, говорит спикер, было непередаваемо, незабываемо отвратным, гадким и травмирующим. Почти такое же выражение, как на лице дамы в каменном халате на фотографии без названия какой-то католической статуи, которая висела (фотография) в прихожей неблагополучного домохозяйства прямо надо тиковым столиком, где неблагополучная приемная мать держала четки, бревиарий и требник, фотография статуи женщины в полузадранном и скомканном на самый богомерзкий чувственно-похотливый манер каменном халате, откинувшейся на необработанную скалу, с задранным халатом, свесив со скалы каменную ногу и раздвинув ноги, с щерящимся мелким совершенно психованным на вид херувимчиком, стоящим над раскрытыми бедрами дамы и нацеливающим обнаженную стрелу на скрытую каменным халатом холодную сиську, — лицо этой женщины запрокинуто и напряжено в том же самом выражении содрогающегося простейшего за пределами удовольствия или боли. Ненормальная приемная мамаша ежедневно преклоняла перед фотографией колени, почтительно и с четками, и также ежедневно требовала, чтобы приемная дочь поднимала Это из не упоминавшегося ранее инвалидного кресла, брала под мышки и опускала перед фотографией на пол в приблизительно коленопреклоненной почтительности, и пока Это булькало, а его голова моталась, каждое утро спикер всматривалась в фотку с неизъяснимым отвращением с мертвым весом Этого на руках, приподнимая подбородок Этого от груди, а теперь была вынуждена наблюдать в свете зеркала то же самое выражение на лице девушки-кататоника, которую только что инцестно растлевали, выражение одновременно благоговейное и алчное, на лице, соединенном мертвыми волосами с обмякшим и болтающимся ликом секс-богини былых времен. И, короче говоря (утверждает спикер, и, насколько понимают белофлаговцы, не шутит), травматически раненная приемная девочка сорвалась из спальни и приемной семьи в нависающую северобережную гостеприимную ночь, и была стриптизершей, полушлюхой и внутривенной наркоманкой до самого стандартного бинарного утеса зависимости — все в надеждах Забыть. Вот в чем причина, говорит она; вот от чего она пытается восстановиться, Один День за Раз, и она еще как благодарна, что сегодня здесь со своей Группой, трезвая и отважно помнящая, и новички обязательно должны Приходить еще… Пока она пересказывает свою этиологическую правду, хотя монолог и кажется искренним, непосредственным и как минимум на 4+ по шкале внятности историй АА, лица в зале отвращены, виски сжаты, а зады неловко ерзают в сопереживающем стрессе из-за подоплеки истории «смотрите-какая-я-несчастная», причем интонация жалости к себе менее оскорбительна (хотя у многих белофлаговцев, как знает Гейтли, бывали такие детства, что история девушки по сравнению с ними покажется погожим деньком в парке «Шесть флагов» в Поконосе), чем подтекст объяснения, обращения к внешней Причине, который так легко, в разуме наркомана, может привести к Оправданию — каузальная атрибуция, которую бостонские АА боятся, отвергают, наказывают стрессом сопереживания. «Почему» Болезни — лабиринт, который всем аашникам строго рекомендуется бойкотировать, в котором обитают близнецы-минотавры «Почему я?» и «Почему бы и нет?», они же «Жалость к себе» и «Отрицание», два самых страшных адъютанта улыбчивого держиморды. «Здесь» бостонских АА, которое не дает опять оказаться «Там», не требует объяснять причины Болезни. Оно требует только соблюдать придурошно-простой рецепт, как помнить день за днем, откуда взялась Болезнь, как думать о Болезни день за днем, как не давать соблазнительному призраку давно скрывшегося кайфа поймать тебя на крючок, подсечь и вытащить обратно Туда, и сожрать твое сердце заживо, и (если повезет) стереть карту навсегда. Так что все «почему» и «отчего» запрещены. Иными словами — проверяйте головы на входе. Хотя, конечно, заставлять соблюдать этот рецепт никто не будет, он — истинная краеугольная аксиома бостонских АА, почти классически авторитарная, может, даже протофашистская. Какой-то иронист, еще в Год Медицинских Салфеток «Такс» отбывший обратно Туда и бросивший свои шмотки, чтобы их упаковали и закинули на чердак Эннет-Хауса, перманентно высек засапожным ножом с палисандровой рукояткой на пластмассовом стульчаке туалета в мужской пятиместной спальне собственную трактовку настоящей Главной Директивы АА:

«Если хочешь ЖИТЬ

Про почему надо ЗАБЫТЬ

Сам же будишь РАД

Если делать как ГОВОРЯТ».