На привязи
На полу в её комнате раскрытый чемодан. Ярко-красный с бежевой внутренностью. Этот цвет всегда вызывал хорошие ассоциации, Ния его любит, но она не сказала бы, что сейчас он не напоминает что-то распотрошённое. Какое-то животное с какими-то спиленными рогами – какое-то вывернутое наизнанку, и укатившиеся под кровать кишки. Приготовленное к тому, чтобы напихать его овощами и поставить в духовку.
Пустой чемодан. Новый пустой чемодан – потому что Ние, в общем-то, никогда не приходилось бывать в ситуациях, когда нужны были чемоданы. Мамин со студенчества стоял в кладовке и был просто нежизнеспособно маленьким. Она в детстве рассказывала о том, как, закинув с собой пару вещей и накрасившись, срывалась с пар на море. О крашеных в чёрный волосах, дешёвых сигаретах и компании близких подруг. Про душные-душные междугородние автобусы.
На том старом какие-то наклейки. Татуировки с жвачки что ли. И бирка для потеряшек, где поверх всех расчерченых строчек крупно написана мамина девичья фамилия. Как будто даже не с универа, а со школы. И он сиротливо так стоит сейчас в сторонке, не отвлекая от нового.
Который здесь просто так. В котором нет вещей. Нет никакого билета на поезд в пол пятого утра. Нет противной снежной грязи на его колёсиках. Он не давится вещами, еле-еле закрывшийся.
Боже, да это ведь звучит, как дикость. В пол пятого утра зимой. Наверно, с распушившим волосы ветром, упавшей в паре шагов позади сосулькой и жёлтым светов в окнах поезда. Ния клянётся, она ненавидит жёлтый свет – особенно по утрам, когда от него без преувеличений тошнит. Когда тряска в жёлтом-жёлтом плацкарде, разговорившаяся с матерью женщина за пятдесят и запах дошика с другого конца вагона. В туалете на полу резиновая сетка, которую кто-то уже успел забрызгать – лишь бы водой – и под ней лужа. И на коленях мокрые джинсы.
Но этого ничего нет, и билета на поезд в пол пятого утра тоже. На вокзал в это время пускай едет кто-то другой, газанув на повороте около её дома так, что она могла бы от этого проснуться. И исчезнув достаточно быстро, чтобы не дать понять, что именно Нию разбудило. Чтобы это было как кошмар.
А такие мысли... Господи, как же грязно. От этого стоило бы помыть руки.
Этот пустой чемодан мог бы попытаться вобрать в себя всю эту комнату. Всю её тёплую белую комнату – сделать безжизненнее и красивее. Так, что можно будет отдавать под сьём. Так, чтобы уместить в кишках всю памятную мелочёвку, две пластинки, ледянку (господь бог, зачем ей ледянка?), стопку фоток в ящике стола и расчёску. Ту, которая взялась неизвестно откуда и пахнет цветочными духами Скаллер.
Блохастый барахолочный плеер Кая, который он притащил сюда, сказав, что кто-то из его братьев хочет его разбить. Это стоит вернуть. Это хочется тоже запихать в чемодан, и Ния чувствует себя сукой. Ние бы взять отсюда все-все чужие вещи, заменить ими свои и таскать до конца жизни. Перед тем, как съебаться, ограбить каждого человека в этом городе, которого она знает. Да нет, знать тоже не обязательно. Ей просто очень нужна мягкая игрушка одной из подруг и какой-нибудь мусор из гаража ребят.
В этой комнате нельзя трогать ни обои, ни стены, ни бардовые занавески. Ей никогда не нравилась эта кровать и деревянная рама зеркала над письменным столом. Примерно с того возраста, когда её вообще начало волновать то, как выглядит квартира, и какая мебель между собой сочитается. Её вымораживало с тех нескольких постеров, висящих над кроватью, потому что они подаренные, и Ния не знает, что на них.
Её просто бесила маленькая квартира, зал с перегородками, из которого будто пытались сделать три отдельные комнаты, и непропорционально просторная спальня, где повсюды разбросаны и мамины вещи тоже. Её немного нервирует контраст ремонта двухтысячных и сырого зелёного подъезда.
Она влюблённая в вид из своего окна, в идентичную девятиэтажку напротив, закрывающую половину обзора своими яркими окнами и космосом между ними, в полицейку прямо за ней, в узких подход к ставку и долгие-долгие ряды домов за дальше. Там немножко виднеется пустырь-стоянка, там есть та куча провонявшихся брошенных матрасов и заправка. И это всё – такой переливающийся восторг.
У неё за спиной её школа, пустующая в конце зимних каникул. И поздним вечером тем более. Там её герлянда в её классе, вырезанные ей снежинки на окнах. Там всё, что точно так же вяжет под рёбрами и приковывает к себе. Между ними пол квартала, соседская квартира и голая стена. Всего-то.
А здесь ведь совсем ничего. Она мечтает о той комнате, которая могла бы у неё быть. Она видела фотографии. Она бы вырвала ту комнату из контекста и... поместила бы сюда.
Она бы оставила здесь тишину и морозный воздух, прорывающийся сквозь оконные рамы и протекающую крышу. У неё шкварчит подгорающий омлет на сковородке. Шипит – и не издаёт единого звука – и снова шипит. И совсем не пахнет. От него только душно.
Мама сказала, что нужен ужин. Она никуда не собиралась, потому что никакого билета на пол пятого утра нет. Она в баре с подругами. Они плачут от грусной песни и алкашки, а как ещё? Сегодня просто пятница.
Пятницы обычно проходят несколько иначе. Зимними пятницами она сидит на пустыре, отморозив пальцы – а там снежки, чьи-то попытки построить крепость в голых кустах и продавщица в заправки, ворчащая, что больше никогда в жизни не продаст малолеткам энергетики (после того, как только что).
По пятницами она болючими онемевшими пальцами пиздит у Егора пару сигарет, её проводят до дома, у неё клянчат домашку и руками прочёсывают волосы. У неё быстрый ужин, сплетни мамы с работы и какая-нибудь коопка на самую ночь, чтобы потом все проспали время, когда договорились встретиться с утра.
Сегодня вся пятница неправильная – не только сама Ния, а вообще всё – и ребят на пустыре наверняка нет, она знает. Но не знает, где они тогда. Это ведь ещё и каникулы, это тоже не так, как обычно. Просто такая лажа!
Просто хер его знает, когда мама вернётся. Когда уже будет эта свежесть в коридоре, лёгкий запах спиртного и смех. Всё то же самое, как когда она восьмилетняя ждала маму из гостей на кухне, хотя она просила просто пойти спать. Боже, Ния умрёт раньше, как умирала тогда. Свернётся в клубочек, залезет в чемодан сама. И её в духовку.
Но не будет никакого чемодана, а она – чёрной кошкой на своей подушке, прямо как говорил Кай. Потому что никаких билетов на пол пятого утра у неё нет.
Потому что она не чёрная кошка, а псина на привязи. Грязная молодая дворняжка, которую пустили в подъезд переночевать.
Потому что она могла бы оббегать весь город. Ей, в общем-то, всё равно на подгоревший омлет. Ужин нужен не ей и уж точно не маме. Он мог бы гореть и дальше, пока Ния натягивает сапоги в корридоре.
Пока у неё звон в ушах и запах сырости в носу. Пока она громко захлопывает дверь квартиры, и на голову сыпется мазайка штукатурки. Пальцы от холода немеют просто мгновенно – и от этого так подкатывает тошнота к горлу. Ей в нос и рот лезет ворс маминой шубы, длинноватой в рукавах.
У неё непрочитанные сообщения, но это не очень важно, потому что там всё совершенно повседневное. Но у неё нет билетов на пол пятого утра. Но и повседневности нет.
У Кая телефон отключен. До него в целом хуй дозвонишься, но Ние страшно, что именно сейчас это из-за того, что он где-нибудь по лесу таскается (дай бог, чтоб не в кедах). Что он не в городе, и идти искать его теперь бесполезно. Что она зря сейчас удерживает себя от того, чтобы скатиться по стенке лифта и остаться лежать на полу кабинки.
У Нии двор без единого фонаря, чёрные силуэты машин на стоянке и сваленные в громадную кучу обрезанные ещё пол года назад ветки деревьев, которые никто не вывез. У неё плотная сетка проводов над головой, и двор – почти колодец четырёх девятиэтажек с двумя высокими зазубринами-выходами к дороге.
У неё совершенно пустая улица, выглядящая так, будто ходить здесь ночью не стоит. И петляющие между заброшенных гаражей дорожки за полицейкой.
Она коротает путь по пляжу водоль ставка, у неё ебучий снег, втоптаный в твёрдый песок под ногами, и в него ебуче проваливаются каблуки сапог, и она могла бы уже десять раз споткнуться, остаться лежать где-нибудь здесь и вымерзнуть насмерть. Её, блять, всё это так бесит, что рыдать хочется.
И пляж, и ряд камыша между ним и широкой дорогой, и сама дорога, которую всегда приходится перебегать под гудки машин, чувствуя себя оленем в свете фар. Ние это всё ещё немножко страшно – она честно пытается не оборачиваться на подьежающие машины, но невольно замирает на пару секунд, когда слышит, как они сигналят. Оленей давят.
Олени не лезут через заборы, не желая обходить до входа в нужный двор. Мама просила так не делать, говорила, что Ния ведёт себя как мальчишка с улицы. Что её друзья, вообще, хорошие, что хороший Кай – но они все ведут себя вот так отвратительно. А Ния сейчас запачкает одежду. Какой-нибудь грязью, которой здесь на самом деле нет. Вырядилась, блин.
На неё смотрят двое детей, сидящие в сугробе около подъезда. Ния не понимает, что пятилетки могут делать на улице в такой час одни, а они не сводят с неё взгляда. Она перед ними выглядит как сумасшедшая взрослая тётя – расскажут потом родителям, а те подумают, что она наркоманка. Ния ведь знает, что выглядит плохо, и что у неё с самого утра на лице гримаса на гране рыдания, и что она выдерет себе глаза, если они продолжат слезиться – она не хочет подтирать тушь.
Ей хочется хоть на секунду забыть код от домофона, хоть что-нибудь незнакомое найти в этом подъезде. Он кажется проще и светлее, чем её, и это просто бьёт под рёбра. Она бы вырвала комнату своей мечты, в которой могла бы быть завтра, из контекста и поместила СЮДА. Лучше в это здание!
Она бы царапала двери, за которыми живут знакомые ей люди, она бы сорвала пригвоздённый номерок с квартиры Скаллер. Она бы остановилась на лестничной клетке четвёртого этажа, осматривая дыру в стене и выступ, из которого пытались сделать балкон.
Здесь просто неадекватно чистый, свежий-СНЕЖНЫЙ и холодный воздух, потому что он такой на самом деле во всём подъезде, ведь дырища огромная, и здесь не бывает тепла – но Ния почувствовала это только сейчас. У неё голова кружится, как когда бродила по лесу далеко-далеко от города, и воздух там вроде как был перенапитан кислородом.
Ей даже нечего закурить. В последнее время стала чаще, и мать сказала на пиздить у неё, а Егор еле-как на себя покупает, и не очень-то хочет делиться.
Она чувствует, как за неё цепляется всё это – просто дома. Белые новостройки на грани видимости, низенькие в центре, уголок свалки в стороне, ЕЁ СОБТСВЕННЫЙ, трасса прямо тут, внизу. На ней так много машин, что теперь совершенно немыслемо находиться здесь, а не так. Она видит жёлтый свет какой-то кофейни, барную стойку у её окна и посетителей. Она бы разрыдалась.
Она бы рыдала каждый раз. Она даже не знает, зачем сейчас оказалась здесь – не станет ведь она стучаться в квартиру на пятом этаже. Кая наверняка там нет!
А у неё нет никаких билетов на пол пятого утра. И Кай просто пиздел от всего сердца.
Псина на привязи. Грязная молодая дворняжка с поводком на шее, который пятиклашки намотали на колышек за гаражами. Который был с ней всегда, будто она могла надеяться, что им воспользуются.
И она сука, шлюха, на привязи у всего сразу, у каждого, блять, здания и человека. Повешенная на каждом тянущемся между крышами проводе.
Она останется около гаражей под ливнями, снегами и крупным градом, она сможет смотреть на заходящих в подъезды людей и их питомцев. Она сможет бежать к стремительно закрывающейся двери со всем ног, сможет визжать совсем не по-собачьи, потому что про лай собак обычно не говорят «Как будто режут!»
А её режут – ей в горло впивается тонкий поводок, прорезает плоть и цепляется за позвоночник, просто держит до последнего. Это его работа. Ния для этого носила один его конец на шее всю жизнь, не так ли?
Чтобы он никогда не давал поблажки. Шаг в лево, шаг в право, и колышек тут как тут – потому что её колышком могло бы быть что угодно, потому что она в сетке из поводков, цепляющих ноги и руки, потому что она в отвратительно пошлой растопыренной позе будет подвешена над городом на потеху людям.
Потому что это никогда не закончится, и она могла бы просто до конца жизни не слушать старые песни. Выкинуть всё то, что хотела закинуть в чемодан полчаса назад, чтоб на грех не выводило. Очертить себе круг, за пределы которого нельзя выходить, а потом завязать глаза. Чтоб каждый раз случайно переступать черту, ага.
А по-другому тоже не получится. Грязная псина до конца жизни будет вспоминать, как возле гаражей один из пятиклассников чесал её за ухом. Как её водили до дома вечерами. Всё то, от чего она сама отказалась, искусалась и облаяла, чтобы потом обнаружить, что поводок-то всё ещё здесь. Что его конец всё ещё на колышке.
Это всё – город под ногами, за дырой в стене, которая всё ещё кажется порталом – её мучитель. А люди внутри движущихся там машин – просто часть системы-соучастницы, желающей ей смерти и чтоб поотваливались пальцы.
Она могла бы спотыкаться и лететь вниз пять этажей с высокими потолками. Ей в печёнках эти жёлтые лампочки, она бы их и отсюда повыкручивала, но с этим и сами жители дома неплохо справляются. Ей уже... так не хочется подниматься к квартире Кая и видеть, как дверь открывает Коул или Геля, которые понятия не имеют, где их придурошный брат. Или Джей, которого просто не ебёт.
Это и ненужно. Белым светит фонарик под крышкой подъезда, и там Кай появляется сам. Он машет Ние, как только оказывается на нужном расстоянии, чтобы суметь понять, что это она. Но у него настороженное выражение лица. Ния вспоминает, как выглядит, и перестаёт надеяться, что всё пройдёт гладко.
– Привет. Чего ты тут? – но Кай и настороженность – это, конечно... Такое. Не до конца совместимое, наверно.
Ния мнётся. Его ведь просто удивляет то, что она оказалась здесь под ночь. Даже не потому что это в целом странно, а потому что Ния обычно ничего такого не делает.
Она дрожит, потому что стояла здесь неизвестно сколько, но точно долго. И не хочет думать о том, что, возможно, мать уже дома. И на Кая смотреть, в общем-то, не хочет. Они просто вдвоём ёжатся от ветра, втягивая шею в плечи, и им обоим обзор перекрывают лезущие в глаза волосы.
– Зейн хочет что-то подзаписать до школы. Мы в гараже полдня сидели.
Кай довольно быстро смиряется с тем, что на свой вопрос ответа не получит. И спокойно реагирует на ответные расспросы.
Ние одновременно хочется этому радоваться и наорать на него за что-нибудь. Ние хотелось бы, чтобы он её при встрече обнял – вместо того, чтобы просто рукой махнуть. Она просто смотрит на него глаза в глаза – чужие чёрные, на лицо не падает свет – хочет по голове потрепать или что-то типо того. Как выше её буквально на два-три сантиметра, и сейчас на каблуках она смотрит на него немножко сверху вниз. И она не потянет продолжать стоять здесь, на одном месте.
– Ни-и... Что у тебя случилось?
Ния хмурится ему в ответ. Потом опускается на подратую тонкую лавочку, бывшую за спиной. Она жалобно косится к земле, и, кажется, окончательно развалится, если Кай сейчас решит сесть рядом.
Что у неё случилось?
Кай бы сказал, что ни в коем случае не псина. Он ведь правда так считает.
Она кошка. Из тех, которых принято изображать гордыми и своевольными. Такие кошки живут на вокзалах. У них есть билеты на любое время. А у Нии только на пол пятого утра. Есть.
Она зарывается в воротник чужой куртки носом, и он наконец-то не пушистый, как у неё. Просто гладкая холодная ткань с осевшими на ней снежинками.