○○○

Сегодняшний октябрьский день был на удивление солнечным. Тучи словно рассеивались под лучами солнца, совсем не греющими, однако же ослепительно яркими. Сырой и холодный воздух наполнял лёгкие до краёв, будто бы даже переполняя их. Порывы ветра, столь беспощадно пробирающиеся сквозь тёплый плащ, заставляли поёжиться.

Николай сидел на излюбленной лавочке совсем неподалёку от Невы и наблюдал за уходящим солнцем. Яркий огненный шар, подобно раскалённому диску, медленно опускался вниз, неизбежно унося с собой последние крупицы тепла. Гоголь тихо вздохнул, обращаясь к сидящему рядом молчаливому собеседнику.

– Дос-кун, позволь мне... позволь рассказать то, что гложет меня уже которую ночь, волнует сердце и червём извивается в мыслях. Я не могу больше терпеть это.

Положительным ответом послужило молчание, что сливалось с покачиванием воды, шелестом сухих безжизненных листьев и шумом суетливого Санкт-петербурга. Фёдор всегда говорил только по делу, изъяснялся до ужаса кратко. Одно его слово, подобно безжалостной пуле, было способно поразить наповал своей дьявольской точностью.

Николай сцепил руки в замок и нервно закусил губу, думая, с чего начать. Тяжёлая печаль уже не первую неделю тревожила беспокойное сердце Гоголя. Постепенно разрастаясь, то смутное чувство, неясное самому Николаю, теперь не давало спать, преследуя в мыслях столь часто, что впору было бы начать принимать таблетки.

– Я совсем не понимаю, что мне делать. Я не понимаю, что чувствую, я... я запутался. Во всем запутался и, кажется, так было всегда.

Николай старался смотреть куда угодно, лишь бы не встречаться с пронзительным взглядом бесконечно прекрасных глаз винного цвета. Солнце ослепляло своим оранжевым светом, однако это было многим лучше, чем посмотреть в глаза Достоевского сейчас, когда он и без того открывает всю свою поднаготную.

– Кажется, я совсем не понимаю собственную свободу, Федь... Это так странно. Пустота внутри... – Николай судорожно выдохнул, стараясь избавиться от леденящего комка где-то глубоко в груди. – Что же это? Я, кажется, совсем не ощущаю радости. Так долго бежал за мнимой свободой, а по итогу лишь сильнее загнал себя вглубь этой клетки беспросветного одиночества. Мне не хотелось избавляться от чувств, а мораль... Что толку от того, что я переступаю через закон, заставляю себя убивать и стараюсь запихнуть совесть в самые потаённые уголки разума? Я всё равно чувствую вину за содеянное. Я закрывал на это глаза долгие годы. Я заставлял себя поверить, что этот камень совести не весит ни грамма.

Ветер хлестнул по холодной щеке, сильной пощечиной приводя в чувства. Гул машин позади этой старой скамейки словно стал громче. Нескончаемый поток людей, их голоса, что сливались в один нестройный хор, лились отовсюду, отпечатываясь в сознании Николая невнятными словами. Солнце всё быстрее опускалось в воду, что отражало его, рябью переливаясь в непривычно бурном течении тёмной воды. Где-то вдалеке раздался трезвон колоколов, неся весть о том, что вечерняя служба в это воскресенье уже закончилась. Промелькнула мысль, что в этот миг Николай читает свою исповедь перед Господом, раскаиваясь перед ним и пред самим собой. Словно сам Бог спустился сюда, дабы выслушать покаяние несчастного грешника. Николай опустил голову, лбом уперевшись о сложенные руки, сожмурив глаза.

– Федь, мне кажется, я был не прав с самого начала. Свобода... почему я так хотел быть свободным от всех чувств? Что мною движело? Как же я не понимал, что добром это не кончится? Осознавал же на краю сознания, чувствовал, но почему же не прислушался... Бессмысленно, конечно, теперь говорить о таком. Сделанного не воротишь. По гроб жизни буду виновен, да не искуплю вину. Быть может, и правильно всё это, – в горле встал горький ком, перекрывая воздух, не давая сказать ни слова. Гоголь сглотнул вязкую слюну, словно это могло бы помочь, и поднял голову, повернувшись к Достоевскому.

Весь образ Фёдора был безупречен, также как и всегда. Его лицо, спокойное, нечитаемое, однако совершенное своим хладнокровием, не выражало эмоций. Однако сегодня Достоевский был по-особому прекрасен. Словно сотканный из лучей закатного солнца, почти неосязаемый и, кажется, совсем нереальный, Фёдор сидел столь близко, но находился так далеко от Николая, что тот невольно поёжился. Его облик, поистине святой в золотисто-багряном свете яркого заката, подобен лику Христа. Он казался таким неземным, что невольно Гоголь задумался, не снится ли ему столь дивный сон? Николай снова отвернулся, вглядываясь в зажжённые на другом берегу огни и стараясь сдержать подступающие слёзы. Солнце вот-вот скроется за горизонтом, окончательно забрав с собой свет и призрачный намёк на блаженное спокойствие.

– Я боюсь, что все мои цели были никчёмны. Бесполезны. Абсолютно глупы и бессмысленны. Я... я никогда не смогу отречься от собственных чувств. Человеческую натуру подавить слишком сложно и... уж чересчур болезненно. Прошу, Федь, молю тебя, помоги мне. Спаси меня из этого капкана собственных мыслей. Вытащи из того болота, что я сам же и создал...

– Николай. Ты сделал то, о чем желал долгое время. Твои сожаления не помогут тебе теперь. Ты сотворил то, что хотел, и теперь тебе придётся с этим жить.

Ответ, безжалостный и точный. Такой же, как и множество дней назад, когда Фёдор предупредил его о том, что Гоголь непременно потеряет самого себя, стараясь обрести полное освобождение. Голос – тихий, спокойный и звучащий будто бы издалека, – громким эхом повторялся в голове.

Николай вновь повернул голову и замер, не осознавая происходящее. Фёдор словно растворился в воздухе, уходя вместе с последними лучами. Исчезнув в закате, растворившись в тишине и слившись со сгущающейся тьмой, Достоевский остался лишь болезненным воспоминанием в кровоточащем сердце Николая.

И о чем он только думал, разговаривая с Фёдором? Чего хотел добиться? Сам же знает, что тот уже не простит его. Не отомстит. Не скажет ни слова против или за. Достоевский умер, преследуя Гоголя во снах и наяву. Отравляя не хуже сильнейшего яда, Фёдор не покидал мысли Николая даже спустя множество месяцев после гибели.

Во всем вина Николая. Он знает. Принимает это, с каждым днём ощущая себя всё более болезненно. Эту вину не искупить. Никакая исповедь не поможет. Николай ошибся очень давно. И эта ошибка привела к тому, что происходит сейчас.

Встав со скамьи, Гоголь в последний раз взглянул на ушедшее солнце. Растворившись в синеве чернеющего неба, оно лишь призраком показалось на периферии зрения Николая. Махнув головой, тот поспешно удалился прочь от воспоминаний и давящих эмоций, исчезнув в толпе почти также, как и Достоевский пару мгновений назад.