На двоих

Утром Женя просыпается от того, что в постели становится холодно и одиноко. Он шарит рукой по кровати, но натыкается только на скомканное одеяло и остывающую подушку. 

На часах — возмутительно ранние пять утра.

Саму Олю он находит на кухне — она сидит, задумчиво подперев подбородок кулаком, и помешивает кофе. И Женя не решается её тревожить. Он замирает в дверях и молча любуется, будто видит ее в первый раз. Разглядывает острые плечи и выступающие ключицы, длинную тонкую шею и лицо с отпечатком подушки на щеке. 

Бретелька Олиной майки всё норовит соскользнуть, и Оля из раза в раз ловит её, возвращая назад. Женя находит в этом что-то завораживающее и все никак не может перестать смотреть. В полутьме кухни Оля кажется ему какой-то неземной, будто ненастоящей даже, и от того ещё сильней хочется её поцеловать — прямо в голубоватую венку на виске. Женя быстро облизывает вмиг пересохшие губы. 

— Иди спи, Жень, я тоже скоро приду. 

Женя отрицательно мотает головой и наконец тоже идёт наливать себе кофе. Бурчит под нос что-то вроде: "Я с тобой и в горе, и в радости, но главное — в бессоницу." На голове у него страшный беспорядок, но Женя честно пытается расчесать волосы пальцами, и поправляет на ходу огромную розовую майку — как-то купили на распродаже для Оли, а в итоге спали в ней по очереди. 

Женя отчаянно зевает в кулак и садится напротив — стул угрожающе скрипит, и Женя долго возится на нем, поджимая под себя то одну, то другую ногу. Наконец он затихает, и вновь зависает, глядя, как солнечный луч осторожно ползёт к Олиной руке. Тайком Женя переводит взгляд выше, на её поджатые губы, и его уши предательски краснеют.

На кухне стоит оглушительная тишина, почти гнетущая. Тишина, совершенно непривычная и неуместная в их доме. И потому Женя принимается увлечённо пускать чайной ложкой солнечных зайчиков, пока Оля с тяжёлым вздохом не отбирает у него эту самую ложку. Женя только пожимает плечами и улыбается, когда Олино лицо на миг оживает. 

Они долго и молча пьют кофе, и за это время стрелка на часах успевает сделать целый оборот. Женя не выдерживает первым:

— Тебе опять не спится? 

Оля только неопределённо поводит плечами, и снова поправляет соскользнувшую бретельку. 

— Да как-то... не хочется что-то, — Оля смотрит в стенку, чуть повыше Жениной головы, должно быть - на календарь. Вид у неё при этом настолько усталый, что Женя и сам начинает беспокойно ерзать на стуле и пытается заглянуть ей глаза. Оля то нервно постукивает по столу, то вдруг принимается крутить в руках чашку, и Женя терпеливо ждёт. Наконец, Оля произносит:

— Не освоилась еще здесь, Жень. Как-то мне... — тревожно. Оля не говорит этого, но Женя и сам все прекрасно видит. В том, как она все норовит обнять себя руками или вскидывается на каждый телефонный звонок, как ненароком обкусывает губы и подскакивает в пять утра который день. — просто как-то не по себе. 

Переезд в Москву дался им тяжело — особенно Оле. Съёмные квартиры, шум и суета большого города, учеба и работа, бесконечный бег в неизведанное "счастливое будущее" - Женя и сам порой чувствует, что не выдерживает. Видятся они теперь только по утрам, да и то мельком, иногда - по воскресеньям, и Женю бывает охватывают такие тоска и одиночество, что даже дышать становится невмоготу. Он никогда не говорит этого вслух, но он страшно скучает. 

Женя не отрываясь смотрит Оле в глаза, и даже без слов она чувствует его молчаливое "я тебя понимаю". 

Вздыхают они громко и до смешного одновременно. Вздыхают, да так и застывают, глупо глядя друг другу в глаза. 

Оля подозрительно щурится:

— Ты чего вздыхаешь? 

— А ты? 

Женя смотрит на неё до ужаса невинно, но Оля, конечно, сразу угадывает этот взгляд. С таким же взглядом Женя решал задачки по математике в школе, а ещё - выбирал между двумя одинаковыми помидорами в магазине. С этим же взглядом Женя обычно творил какую-нибудь страшную глупость, или того хуже - страшную нежность, от которой сам же потом и краснел.

— Пойдём. 

Женя перегибается через стол и мягко хватает Олю за запястье, и смотрит на неё бесконечно восторженно: "я такое придумал, тебе обязательно понравится!" В такие моменты Оля как-то невольно думает, что Женя в сущности ещё такой мальчишка. И этот мальчишка забирает у неё из рук остывший кофе и указывает на балкон. 

— Ну же! 

— Там же холодно, наверное? 

— Да мы ненадолго! Идём, идём. Ну, давай же, — Женя громко шепчет и смешно морщит нос при этом, и Оля только качает головой. И о чем он только думает?

Женя все же уговаривает Олю, и они выбираются на балкон. Правда перед этим Женя долго возится с вечно заедающей ручкой на балконной дверце и шёпотом ругается себе под нос. 

— Зато наконец-то и рассвет вместе встретим — ну не сказка ли? 

Они едва помещаются на маленькой голубой табуретке у самой двери. Балкон у них как водится завален всякой всячиной, которая, как правило, появляется из ниоткуда. Оля удивленно разглядывает одну единственную лыжину в садовой кадке, колесо от велосипеда и почему-то старые, уже облупившиеся детские санки. 

— Жень, когда ты уже отвезёшь своей маме на дачу детские вещи брата? Ты когда ей обещал? Наш балкон - это не кладовка. 

Женя только виновато пожимает плечами и бормочет что-то в духе: "Вот отпуск будет, тогда и отвезу".  

Они вновь сидят молча, и в этом молчании больше нет ничего гнетущего — только тихий шелест листьев, птичий щебет и гудки ещё пока редких машин. 

Далеко-далеко на горизонте клубится темная синяя туча, и Оля задумчиво земечает, что днем будет дождь. 

— А зонтик то мы второй так и не купили, — расстраивается Женя. 

— Ага. Ты бери — мне не далеко бежать. 

Женя протестующе мычит:

— Еще чего. Сначала до тебя добежим под зонтиком, а там уже и метро близко — заскочу и даже промокнуть не успею. 

— А обратно как? Промокнешь же.

— Ну и пусть. Зато ты — нет. 

Оля тяжело вздыхает и прислоняется к Жениному плечу — иногда переспорить его совершенно невозможно, проще разве что вообще не идти на работу сегодня — а ведь и это едва ли выполнимо. 

Женя в ответ ласково бодает её головой и гладит по спине. 

Бретелька майки вновь норовит упасть, и Женя бережно поправляет её, едва касаясь голой кожи. Он чувствует, как мучительно горят от смущения уши и шея, и все равно осторожно кладёт ладонь Оле на плечо, будто это — самое-самое и единственно важное на всем белом свете. Оля закатывает глаза, и все равно тоже улыбается уголками губ, крепче прижимаясь щекой к Жене. 

Женя знает — Оля у него только кажется хрупкой и тонкой, а на деле — крепкая, жилистая, и полотенцем может отходить — мама не горюй. И все равно Олю ужасно хочется защитить и спрятать от всего мира, хочется, чтобы знали все — за неё есть кому заступиться. Хотя, за неё ещё попробуй заступись, конечно... 

Оля чувствует, как и всегда, что Женя опять смотрит на неё вот этим самым взглядом "Такая сильная и такая красивая, и вся — моя". Чувствует, но ничего не говорит, а в груди разливается странное, уже привычное рядом с Женей тепло. Оля осторожно распутывает и приглаживает его волосы, как будто говоря: "Да твоя, твоя, успокойся уже." 

Женя довольно урчит, ластится к рукам и сияет по-чище кофейника на кухне. 

Украдкой Женя думает, что Оле очень идут рассветы. Встающее солнце будто сглаживает напряжённые острые черты её лица и золотит темно-красные волосы. От них все ещё резко пахнет дешёвым лаком и химией — Оля снова покрасила волосы какой-то новой краской из магазинчика напротив — сказала, что сейчас так модно. 

Женя улыбается и тихонько целует Олю в висок. 

— На работу скоро, — шепчет Оля. Она невольно тянется к нему ближе и все ещё вздрагивает от холода. 

— Ага, — Женя крепче прижимает к себе девушку и медленно покачивает её в объятиях. Рассказывает тихо, что совсем скоро дадут ему повышение, что нашёл ещё подработку: "работа не пыльная, ты не волнуйся, и платят неплохо", рассказывает, что бабушка с верхнего этажа вновь затопила квартиру и надо будет сходить помочь с водопроводом, а ещё — как-нибудь они точно переберутся в квартиру по-больше. Оля что-то сонно бормочет в ответ и пытается удобнее устроиться у Жени на груди. Когда Женя вновь смотрит на неё — Оля крепко спит, свернувшись калачиком, и во сне её лицо становится спокойным и невозможно юным. 

— В общем, если коротко — все у нас ещё будет хорошо, — Женя и сам не знает отчего так широко улыбается, и почему щеки горят огнём. 

А вечером с работы Женя притаскивает разворошенный букет жёлтых тюльпанов, и Оля смеется: "С клумбы что ли украл?" Женя только обиженно фырчит и следом вытаскивает из-за пазухи громко и возмущенно мяукающего грязного кота. И пока Оля ругается и ищет чистые полотенца, Женя невозмутимо тащит животное в ванную — отмыть и вычесать блох. Кот отчаянно брыкается и вырывается, и когда Оля с Женей все таки заканчивают, все вокруг забрызгано пеной и водой, а Женина кофта вся в громадных дырах. 

К слову, кот оказывается белым-белым, с коричневыми пятнами на боках и мордочке, и с выразительными голубыми глазищами — очень голодными и ошарашенными глазищами. На кухне он ни в какую не соглашается слезать с Жениных рук, и блюдцо с молоком Егорову приходится пристроить у себя прямо на коленях. 

— Можно мы его оставим? — Женя с котом смотрят одинаково жалобно, одинаковыми голубыми глазами, и Оля сдаётся. 

— Ну не на улицу же его опять выкидывать? Только же отмыли. 

Женя тут же радостно лезет целоваться, и кот в его руках протестующе орёт. Оля, конечно, категорично заявляет, что "кот с нами спать не будет никогда", но это скорее так, для порядка. Она отправляет обоих обустраивать лежанку в спальне, а сама только вздыхает и звонит ветеринару. 

Уже ночью, они лежат лицом к лицу, закутавшись в одеяла с головой — только носы и торчат, и Женя виновато объясняет:

— Его машина сбила. Он вообще бездомный — не первый раз уже вижу на помойке. Я бы и раньше принёс — да все отловить не получалось. Да и вдруг ты против... 

Даже в темноте Женя представляет, как Оля смотрит на него с укором:

— Ну Жень, ты бы мог спросить у меня для начала. 

Они вновь замолкают. В наступившей тишине слышно, как тикают часы на кухне и как кот все что-то возится у себя на лежанке. Сквозь занавески пробивается тусклый свет Луны, и в этом свете Женя рассматривает Олино лицо, затаив дыхание. Иногда он все ещё не верит, что может любоваться не скрываясь, что может хоть прямо сейчас протянуть руку и погладить её по щеке, и что поцеловать в губы — тоже может. 

Женя виновато вздыхает и тихо зовёт её:

— Оль...Оль...Оля!... Ты же ведь не сердишься? Честно-честно? 

Оля только ласково улыбается и качает головой, и Женя чмокает её в нос, а потом — в щеки и лоб. Оля фыркает от смеха, и в ответ ей доносится возмущенное мяуканье — что-то в духе "Вы вообще угомонитесь сегодня?" 

Этой ночью Оля впервые спит спокойно, а наутро находит кота на кровати, прямо среди их с Женей переплетенных ног.