На др Ацушке (2)

— Вот, держи. И вилку тебе прихватил. — Акутагава, закрывая за собою дверь с не нарочно громким хлопком, опускается на сиденье у водительского руля, и свободною рукой протягивает маленькую пластиковую коробочку, поверх которой опустил столовый прибор. Она полупрозрачна, и выделяется разве что броской этикеткой, приклеенной посередине. Можно рассмотреть небольшую по размерам сладость из, кажется, шоколада. Волосы мужчины легко растрепались от порывов ветра, что под ночь огибает лицо, и без жалости какой-либо колет.

— Спасибо. — Ацуши пытается не попадаться на глаза с лёгкой рябью по щекам от мысли, что кто-то с такой лёгкостью тянет ему купленное за свои же деньги. Они остановились в месте, на которое искуственных лучей ложится чуть больше, и те пробираются внутрь салона, оттого и заметно выражение лица.

— Да не за что, что мне эти…доли от йены. — спускает с уст дрожащий вздох, и стекло медленно вниз тянется, позволяя ветру скользнуть во внутрь, мягко оградить щеки вновь, заполняя свежестью. Ацуши веки опускает, смыкая ресницы, и вздыхает, словно бы в попытке на душу взять спокойствие. Дрожью легкою берёт мысль, что стоит так принять чужую доброту. Откидывается на спинку, сжимая пластиковую упаковку в пальцах, прежде, чем всё же открыть с громким щелчком.

Рюноскэ единожды взгляд с интересом спускает на юношу, что подбирает к себе сладость и неуверенно ломит кусочек, что бы опустить в рот. Наверняка ведь губы слегка обмазывает. Мысль о том вызывает усмешку. Кого же он всё таки подобрал…и видеть не надо, что бы знать. А сам Акутагава за желанную сладость предпочтёт сигарету. Та, если уж не уймет усталость, так будет успокоением на какие-то минуты. Кажется. По крайней мере, он её прикладывает к губам каждый раз именно за этим, только бы была возможность. Цепляет мятую упаковку из кармана, и оттуда выбирает сигарету, что зажжет.

— Есть какие-то заболевания? Астма или аллергия на что-то? — на мгновение себя придерживает и, кажется, вопрос задаёт в не самый подходящий момент : Ацуши только-только новый кусочек в рот положил, и потому момент оттягивается на лишние тридцать секунд, пока юноша не поймает возможность внятно ответить.

— А…? — переспрашивает по какой-то странной привычке, пусть всё услышал, и решает лишний раз перебрать в мыслях все прежние слова на эту тему. — Нет, нет…аллергии у себя не наблюдал.

. . .

— Кури.

Акутагава не даёт ответа, и слегка откидывается назад. Табачное марево выходит чрез приоткрытое окошко спустя какие-то секунды, оставляя лишь запах, что забивает ноздри своей едкостью, если быть излишне близко.

Ацуши впервые себя ловит на мысли, что прежде никогда не брал в руки сигареты, и не курил с чужих.

Но этой едкостью веет ото всех, кто подле стоит. Они ею пропитаны. То ли делает их плохими людьми? Сигарета ли меж пальцев? Ведь вид не отталкивает так со стороны, пусть не очень приятно мешается со сладостью выпечки. Ацуши, наверное, глуп на вид, пока рассматривает со стороны Рюноскэ и пытается найти хоть единый изъян в выточенных, как из мрамора, чертах.

Вот он зажигает мелкий огонёк, вот тянет к лицу, прикладывает к губам…и лишь привлекательнее.

Ацуши прежде никогда не задавался вопросом, почему именно он «плохой ребёнок», и его на то подталкивает представший пред ним образ. На мысль, что, быть может, всё запрещённое в чистом его виде может быть красивым юношей. Наверное, вот оно :

И с к у ш е н и е

—…я не понимаю, почему ты так добр.. — глупо было бы сейчас заводить о том диалог, пытаясь отвести взор, лишь бы не стать излишне навязчивым, навязчивым до неудобства и раздражения, навязчивым до желания выкинуть, но он всё же озвучивает эту мысль, словно бы любой из предположительных ответов не окажется худшим.

Время, кажется, берёт остановку, мгновения перестают идти, становясь чем-то очень тягучим и липким. Неприятная вязкость под языком, что даже не сглотнуть будет.

— Тебе повезло попасться на глаза в тот момент, когда у меня хорошее расположение духа.

Ацуши в лёгком удивлении от ответа хлопает пушистыми пучками ресниц, и переводит взор на упаковку сладости в своих ладонях. Мелочь какая, а смотрится невозможным.

— И…всё?

— И всё, а что ты ожидал услышать? — Акутагава на какие-то мгновения отрывается от сигареты, и слегка кивает, хмуря куцые брови. Ацуши только сейчас обращает внимание на то, какое они редкие, и идут едва ли третью от той длины, какая обычно встречается у людей. Эта деталь хорошо мешается с образом, и будто бы даже не изъян, хотя, будь такое у Ацуши, он бы непременно не был рад.

—…ну что-то…не такое.

— Извините, если разочаровал.

Но то на извинения и не походит, ответ ради ответа, и после оба умолкают, решая обратиться вниманием каждый к своему. Но то длится не долго, какие-то, быть может, минуты, прежде чем взор Ацуши вновь возвращается с неутоленным интересом.

. . .

Ему вроде бы нужно доесть, но Накадзима откладывает подаренное слегка в сторону, и кончиком языка протирает губы, собирая лёгкий слой шоколада на них, и после тянется чуть выше, что бы попытаться отчистить и остальное, но быстро меняет решение, смазывая это всё на рукав. Вот уж с кем дурость неразлучна.

Он ведь абсолютно не вписывается в стандарты гадкого дитя, кого действительно нужно гонять нравоучениями! Пусть оценками не идеален, но не в низах же. Его не найдешь под ночь в заведениях не самого приличного характера, он без разрешения не меняет в жизни и доли от всего, что ему, казалось бы, принадлежит, он банально никогда не был пьян, выгнан с учёбы, разве что раз отличился во драке, ну и что с того, если минули года?

Р ю н о с к э — вот кто-кто, а тот своею фигурой непременно походит на родительское “разочарование”, и близ него лишь обидней от несправедливости. Поперёк горла встаёт ком из горечи, и выпустить нельзя, и сглотнуть не выйдет : то вернётся ещё большим кошмаром. Смотреть не хочется.

Но и чрез стекло не найдешь ничего интересного, и тёмная картинка прежде глазами слегка плывёт. Он впервые с замиранием сердца ожидает, когда они тронутся с места, и отчего-то этого не хочется. Давно ведь не проверял уведомлений с телефона, и там наверняка короткими сообщениями отражено беспокойство матери. Ацуши определённо начинает хотеть обратно, куда-то к дому, к знакомым улочкам, когда буря душевная медленно остывает, а не искать себе утешение по незнакомым дворам. Да пусть хоть всю ночь оставшуюся просидит где-то там, под забором, не решаясь войти, но он хотя бы…

Отвратительный сын. Грубость и невежество в одном теле слились, что бы получилось э т о.

— Акутагава, извини меня пожалуйста, но… — Ацуши видит, как мужчина поворачивается к нему, как выжидает продолжение, но пауза затягивается, пока Накадзима собирается с силами. —…ты можешь отвезти меня обратно? Или я сейчас выйду и пойду сам. Извини, прости меня, но…я-я не могу.

Акутагава жмёт плечами, и даже в мыслях не удивлён от таких слов, пусть голос у другого дрожит, словно бы говорит что-то ужасное. Такого и стоило ожидать : юное сердце требует свободы в обиде, и сразу после, как принято, жалеет о том, что её хотел. Благо ещё не успел его далеко отвезти. Он должен был быть к этому готовым ещё только-только принимая его к себе.

— Ладно, без разницы, и так поспать не успею. Отвезу уж, сиди. Куда ты в такое время ещё по улицам потащишься.

. . .

Так легко?

. . .

— Спасибо. Извини, сглупил, но я понял, что очень хочу домой. Ну или куда-то…к нему ближе.

И, пока они ещё не тронулись — Рюноскэ докуривает свою сигарету, уж готовый вскоре выбросить её. —, Ацуши обращает внимание на торт недоеденный, и в моменте таким позором заливается : ведь даже не предложил и кусочка для начала взять спутнику. И как свою благодарность преподнести, что бы душа пропиталась в полной мере, именно так, как то ощущает А-цу-ши?

Ему курить непозволительно, и табака на свои губы принять страшно. До ужаса страшно заиметь привычку. Но определённо есть нечто, что будет легче принять на душу позором.

Родители некогда уже увидели в нём плохого мальчишку?

И, раз плох он и так и так, даже если и единого дела неправильного на душу не брал, от одной лишь шалости не опустится же он ниже, правда? Ацуши лжи о себе не терпит, и если уж голос родительский не умолкнет под просьбами, то пусть тогда те окажутся правы.

Слегка неловко, не решаясь, взгляд то приводит, то сводит прочь. У Рюноскэ губы слегка искусанные, на вид болезненно-сухие. Две тонкие полоски, что тот пачкает, задевая их обратным концом сигареты. Ацуши, кажется, излишне громко сглатывает.

— А вот это вот кольцо на твоём пальце…это обручальное такое необычное?

— Это? — Акутагава пальцем тычет в одно из множества, куда предположительно, упал взгляд юноши. Оно действительно красиво, ярко блестит, если попадает на редкие лучи. — Нет, у меня нет партнёра, оно самое обычное.

Ацуши слегка приближается, и будто бы разглядывает, с лёгкой дрожью в кончиках прикасается пальцами к ладони Акутагавы — кожа у него суха и холодна, совсем напротив кожи Ацуши, что при прикосновении греет —, и выворачивает её для своего удобства, что бы во всей красе разглядеть украшение, узоры его и камешек по середине. Лицо Рюноскэ вот-вот рядом, что добавляет лёгкого волнения. От него пахнет дымом, и так щекочет дыханием где-то близ кожи, что покрываешься мурашками и переживаниями.

Стоит только наглядеться — голову слегка приподнимает, макушкой едва не задевая подбородок Рюноскэ, и наверняка ведь его щекочет взъерошенными локонами. Застывает, не в силах такую близость разорвать, когда вот-вот, в каких-то сантиметрах, можешь на свою радужку отпечатать красоту лица чужого. И ведь добр, и мил, пусть на вид сплошная строгость, что проверить нельзя, как можно было позволить попроситься обратно. С него и так никакого спросу, а он…

Кажется, что одними «спасибо» не обойдётся.

Ацуши слегка выпрямляется в спине, и оттого застывает почти-что подле губ, в каких-то жалких сантиметрах. Столь близок — вот-вот, пальцы протяни, и гладишь линию челюсти, поддеваешь где-то у щёк, так передав своё волнение дрожью в подушечках пальцев. У Рюноскэ в удивлении дыхание срывается на обрывистые вздохи, и один из них Ацуши, как итог, ловит губами.

Он непременно запомнит это мгновение — шелест листьев на ближайших деревьях, что колеблются от порывов ветра, редкое чириканье птиц, что напоминает о скором лете, что-то столь лёгкое, неуловимое, но такое приятное : именно это мгновение, безусловно, хочется остановить, ведь никогда более не будет столь хо-ро-шо.

Лучший подарок.

Касается со всей своей неуклюжестью, едва сдерживается, что бы не отпрянуть сразу.

. . . он прежде не целовался, и целован не был никогда . . .

Неумело губы сминает, так, как, кажется, когда-то видел. Выдерживает мучительное действо, и непременно себя позорит, когда скорее просто мажется о другого, а не уводит во что-то прекрасное, к чему хотелось бы вернуться.

Стук сердца застилает всё : излишне громок, он о рёбра ударяется и отдаётся болезненными вспышками, пока живот уж крутит в тревоге. Ацуши, лишь бы спокойствие отыскать, руки, что прежде лежали у щёк, сводит к плечам. И ведь понимает, что Рюноскэ не отталкивает, пусть сам не решается прикасаться.

Ацуши старается на себя перенять табачный запах, перенести и отпечатать клеймом испорченности то, что выходит. Он совершенно не справляется, едва не задыхаясь, когда горло сдавливает невидимый шипастый прутик, и лишь тогда Рюноскэ начинает отвечать : в этом не ощутимо большое желание, скорее снисходительность, с которой юноше спускают с рук и это.

Акутагава явно более умел.

Потому позволяет отстраниться, что бы вобрать вздох, который, кажется, возможно будет растянуть на продолжение, и тогда всё перенимает на себя. Ладонями уходит к талии, мягкой хваткой придерживая близ себя, и лижется дальше по губам, неспешно те поддевая. Ацуши наверняка щекочет его ресницами, что сомкнуты пушистыми пучками.

. ˎˊ˗ ׂ⋆ ⸼ ׄ‌ .𖥔 ݁ ˖ ᭡࣪ ﾟ ⋆ ﾟ ..

В карман джинс аккуратно вкладывается бумажка, так, что бы сон Ацуши не потревожен остался этими движениями. На ней красивым росчерком букв выведен номер телефона и кроткая приписка «с днём рождения ещё раз. пиши, если надумаешь вновь встретиться». Рюноскэ то выписал на каком-то клочке, что отыскал по карманам, и даже его постарался выровнять, что бы совсем рваную записку не предлагать — то некрасиво будет.

Останавливается, прерывая на какое-то время путь у знакомых домов, и глушит мотор. За стёклами уж виднеется краешек рассвета грядущего : небо, прежде затянутое мглою, уходит во что-то розоватое, глазу приятное ; чирикают птички, и вот-вот, ещё каких-нибудь два часа, и дороги постепенно начнут затягиваться машинами.

Хочется просто сомкнуть дрожащие веки, позволяя себе массажными движениями пройтись у переносицы. Огладить, обвести, и впервые за всю поездку ощутить, как же желанно сейчас будет опуститься на кровать. Невозможно, когда на радужке всё размеченными образами остаётся. И с губ тепло почти выветрилось, даже грустно, что не сумел он его сохранить на большее время.

— Ацуши, поднимайся. — мужчина голос нарочно делает строгим, что бы им вырвать из дремы, но Накадзима только брови едва заметные хмурит, явно не желая отрываться от сна. — Ацуши!

Только на этот восклик получается увидеть реакцию, ведь глаза всё же открываются, пусть такими глупыми пуговками, без единой здравой мысли в них, кажется, что даже смех на секунду приходит.

— Давай, давай. Узнаешь хоть, где мы?

Накадзима оглядывается, не сразу находя окно, и на секунду застывает, прикрывая рот ладонью, что бы зевнуть. Волосы, что и прежде были взъерошены, теперь и вовсе на иголочки похожи, в разные стороны растущие. Удивительно, что вообще позволил себе уснуть, отчего теперь по телу копится слабость. Обмяк совсем.

. . .

— М-да, ждать от тебя ответ бесполезно. Мы на том же месте, откуда я ночью тебя забрал. Во-о-он там — указывает куда-то в сторону, обводя невысокое здание пальцем, и задерживается, что бы убедиться, что сонный взор всё уловил. — магазин, у которого ты сидел. Ясно? Если разобрался, то…

Раздаётся щелчëк, и двери автомобиля становятся доступными для открытия, что бы другой мог покинуть салон.

—…дорогу обратно, думаю, найдешь. Иди. Только смотри по сторонам, когда переходить дорогу будешь. Сейчас времени, конечно, всего ничего, но мало ли, и в такое время машины ездят…

— Да, да…извините. То есть спасибо. До свидания!

Он ступает на асфальт, и берётся за осмотр карманов, стоя к машине спиной. Телефон, кажется, есть, и ничего не брал более, что бы забыть, да…? Ветер уже заметно потеплел, и теперь гладит не как иглами острыми, а чем-то…слегка влажным, но не менее приятным. Вспоминается близость, и Ацуши позволяет себе разочарованный вздох : ну, вот, теперь ещё один повод для ссоры, что он собственноручно подал. Благо, если от него не сильно пахнет, но сам он этого уже не поймёт. И у Рюноскэ, наверное, спрашивать нет никакого смысла.

Слышится гул автомобиля по истечении около минуты, и она всё же разворачивается, покидая место близ Ацуши. Остаётся только взгляд на прощанье кинуть, и найти забитую в какую-то даль карманов записку.

Что ж, он не припоминает, что бы что-то туда вкладывал…