Жидкость на дне разбитой бутылки глубиной в море
Он не помнил, как оказался в этом баре.
Помнил только, что было темно. Не снаружи — внутри. Внутри него было темно, и он хотел залить эту темноту чем-то, что горит. Водка горит. Виски горит. Сакэ горит. Всё горит, если поднести спичку. Арата тоже сгорел. Он сжёг их всех. Шики не видел, но он знал. Арата сгорел вместе с ними, и теперь он — пепел, который нельзя собрать в ладони.
Он сидел за стойкой. Бармен что-то спрашивал. Шики не слышал. В голове был шум — как будто море, но море из огня. Он заказал ещё. И ещё. И ещё. Бутылки выстраивались в ряд, как могильные камни. Он пил за каждого, кто исчез из его жизни. За маму. За папу. За Арату. За себя. За себя он пил больше всего, потому что он остался. Почему он остался?
Потом был какой-то человек.
Он сел рядом. От него пахло потом и дешёвым табаком. Он что-то сказал. Шики не помнил что. Может, про политику. Может, про погоду. Может, он просто спросил, как дела. Шики не помнил. Но он помнил, что тот человек смеялся. Смеялся громко. Смеялся так, как будто в мире не было ничего страшного. Как будто никто не умирал.
И Шики сказал ему что-то. Не помнил что. Может, «заткнись». Может, «ты не понимаешь». Может, он просто смотрел на него, и тот продолжал смеяться.
Шики помнил, как встал. Ноги были ватные. Стол качнулся. Бутылка упала. Звон. Осколки. Кто-то закричал. Он не помнил, кто.
Помнил только, что в руке у него было что-то тяжёлое. Может, бутылка. Может, стул. Может, просто кулак. Он не знал. Он не помнил.
Он помнил удар. Один. Может, два. Может, больше. Он не считал. Он вообще не думал. Он просто хотел, чтобы тот замолчал. Чтобы всё замолчало. Чтобы шум в голове прекратился. Чтобы огонь потух.
А потом стало тихо.
Очень тихо.
Он помнил, как смотрел на свои руки. Они были красные. Не от вина. Красные, как закат. Красные, как тот день, когда Арата сжёг их всех. Он не чувствовал ничего. Вообще ничего. Пустота. Как в колодце. Чёрный колодец. Его колодец. Он упал в него много лет назад, и вот он на дне.
Кто-то кричал. Кто-то тряс его за плечи. Он не помнил лиц. Он помнил только холод. Как будто его окунули в лёд. И он засмеялся. Не потому что было смешно. Просто потому что он не знал, что ещё делать. Он смеялся, и слёзы текли по лицу, и он не мог остановиться.
Потом был асфальт. Мокрый. Холодный. Кто-то держал его. Он упирался. Мысли орали что-то про Арату. Про то, что тот обещал вернуться. Про то, что Шики ждал. Каждый день. Каждую ночь. Он думал, что если бы он пришёл тогда, ничего бы не было. Если бы он пришёл, Арата бы не умер. Если бы он пришёл, тот был бы жив. Это он виноват. Он. Он. Он.
Он не помнил лицо того человека.
Он не помнил его голос.
Он не помнил, что чувствовал в момент удара.
Он помнил только облегчение. Когда тот замолчал, стало легче. На секунду. На одну долбаную секунду шум в голове стих. А потом вернулся. Громче.