На алтаре

Занка сидит на разбитых коленях, рассекая кожу осколками цветного стекла. Красная кровь заливает зелёный и фиолетовый витраж, смешиваясь с каменной крошкой. Ему не больно. Ему вообще всё равно.

Бог ведь не придёт его спасти. Бог не спасает осквернённых существ своей ласковой рукой, направляющей на путь истины.

Из-за Бога его руки связаны за спиной, из-за Бога он сидит опущенный на разбитые колени, из-за Бога держит высеченную спину прямо, не способный согнуться без новой порции крови под белоснежной рубахой.

Из-за Бога у него связаны глаза белой шёлковой лентой. Он ведь достоин искупления. Занке хочется рассмеяться каждый раз, когда он слышит эту проповедь. Особенно пока ему рассекают кожу ударами смоченных в святой воде хлыстами, оставляя мокрые следы, которые разбавляют кровь. Чтобы текла медленнее. Чтобы он прочувствовал каждую отметину, каждый миллиметр своего испорченного тела.

Занка ведь колдун, порождение Дьявола, бедное дитя, что ещё возможно спасти.

У Занки ведь руки не целителя, а шамана, тонкие и гибкие, смешивающие травы в яд и отраву.

На Занке ведь следы Адского пламени, бесовского, пожирающего души людей несведущих. В самих глазах беснуется отпечаток проклятого, горит синим огнём.

Гул голосов вокруг взывает к тому самому Богу монотонной безликой молитвой. Он сливается в один белый шум, стоит только перестать вслушиваться, и разобрать можно только отдельные слова.

Очисти душу… отпусти грехи… забери тело… Исцели!

Занка хмыкает. Придурки. Хотя он и сам не лучше. Сам же попался проклятым повёрнутым на голову праведникам. А он всего-то спас случайного мальчишку из леса от смерти и обморожения.

А теперь расплачивается за грех спасения собственной кровью и плотью. Совершенно обычной, а не «проклятой».

Кто-то впивается в него цепкой хваткой, резко дёргая наверх. Занка запинается об собственные ноги, ведомый вслепую по рассыпанному стеклу, распарывающему кожу ступней. Колени ударяются об камень постамента, пачкая его кровью. Кто-то толкает его в спину, опрокидывая на алтарь.

Молитва становится громче, переходя в песню. Противную такую, монотонную и до холода в костях идеально стройную.

Занка видит только белый цвет повязки и ощущает, как кровь из открывшихся ран пропитывает рубаху, скатывается ручейками по голеням и растекается неровной лужицей под ним, впитываясь в рассеченную кожу. Кровь мешается с кровью, пачкая белоснежную ткань и идеально отполированный алтарь. Ужасно ноют плечи от неудобной позы, но Занка не обращает на это внимание.

Если они так сильно хотят узреть своего Бога, Занка послужит им верным проводником на тот свет.

Кровь мешается с кровью, пачкая его собственные руки и покрасневшие кончики пальцев.

Под треск зажженных свечей и монотонную молитву, затекающую в уши, как раскалённый сироп, и отравляющую его сознание, Занка пишет свою собственную молитву. Призыв. Просьбу. Мольбу. Выламывает руки, выворачивает запястья, находя не заляпанную кровью поверхность под собой и пачкает ею камень алтаря сам. Отдаёт свою кровь, израненную плоть и неосквернённую душу.

Занка видит белый, истекает красным и слышит черноту.

Занка слышит, как что-то падает с глухим стуком много-много раз подряд.

Занка ощущает жар, лижущий его израненное тело.

Что-то касается его лица, быстро и мимолётно, срывая повязку. Просто разрезая чем-то острым и тонким.

Коготь.

Занка задерживает дыхание. Просто забывает, как дышать.

Существо, вызванное из самих пучин Ада, смотрит прямо на него, возвышаясь перед алтарём. Украшенное круговыми узорами, чёрными, как сама пучина, и красными, как кровь. Но Занка не обращает на них никакого внимания. Он не может отвести взгляд от его лица. Раскалённое золото, прожигающее его насквозь, и витиеватые рога, блестящие в свете зажженных свечей приковывают к себе всё внимание.

Занка понимает, что это Дьявол. Самое настоящее его воплощение.

Бог, пришедший исцелить его проклятую душу.

— Жестоко с тобой обошлись, дружок, — существо прикладывает исполосованные разными цветами пальцы к подбородку. Когтей не видно, самые обычные ногти. Оно наклоняет голову, рассматривая его под углом. Изучая своими проклятыми золотыми глазами.

Язык словно прилипает к нёбу. Резко становится сухо во рту, как в засуху.

Перед ним сам Дьявол, а он лежит перед ним, распластанный по алтарю, как божественное подношение. Ироничнее картины и позы не придумаешь.

— Не развяжешь? — Занка пытается сдуть чёлку, налипшую на взмокший лоб. Существо запрокидывает руки за голову и ухмыляется.

— Я исполнил твою просьбу — отправил их всех к Богу. Точнее, я их просто убил, а куда они попали дальше, уже не моя забота. О новых просьбах речи и не шло, — существо наклоняется и зависает прямо над ним.

Занке резко хочется ударить его прямо в его красивенькое личико.

— Вы, демоны, все одинаковые, — Занка поднимает ногу и упирается изрезанной ступней в оголённую грудь существа, чтобы остановить неумолимое приближение. — Только сделки вам и подавай.

Кожа у существа горячая, как раскаленный солнечный свет, и теперь запачканная его, Занки, кровью. Но он ведь не примет в плату ещё раз кровавый долг. Слишком просто. Демоны так не строят сделки.

— В этом состоит наша суть? — существо поднимает светлые брови в удивлении. Его изрисованные пальцы обхватывают лодыжку Занки, но пока не убирают её, только держат. — Вы предлагаете нам что-то ценное взамен на наши услуги. Всё же честно!

— Развяжи меня и возьми в оплату всё что захочешь. Мне плевать, — Занка слабо давит ногой на чужую грудь, отталкивая существо. Нога дрожит от боли, он видит, как уже побежал кровавый ручеек по рисункам на коже, но всё равно давит.

Существо легко отрывает его ногу от себя и проводит языком, влажным и таким же горячим, по изрезанной коже. Кровь пачкает его лицо, размазывается по подбородку и исчезает на его языке.

Вот такое одурманенное счастьем и удовольствием лицо точно не одобрит ни Бог, ни сам Дьявол.

Существо ещё раз проводит языком, слизывая остатки крови.

Занка чувствует, как раны, оставленные разбитым стеклом, затягиваются. Пытается отследить взгляд существа, сталкиваясь напрямую с жидким огненным золотом.

И понимает, что дрожит.

— По рукам, — мурлычет существо, отпуская его ногу, абсолютно целую и здоровую, и щёлкает цветными пальцами.

Верёвка на запястьях больше не ощущается. Скорее всего, она исчезла вовсе.

Грудь упирается в камень, пачкая рубашку ещё и спереди. Занка не понимает, когда его успели перевернуть, но эта мысль надолго не задерживается в его голове. Ткань с треском рвётся, оголяя исполосованную кнутом спину.

Холодно.

Жарко.

Мокро.

Влажно.

Занка прижимается щекой к залитому кровью алтарю.

Разрушенная статуя Бога стоит прямо перед ним. У неё нет головы и шеи, мрамор откололся и развалился.

Занка смотрит на крылья и сложенные в молитвенном жесте ладони, но не видит их. Он видит в отражении начищенного до блеска постамента отражение сущ… демона, возвышающегося над ним. Его напряжённые оголённые плечи, чёрную ткань, ниспадающую вниз с одного из них. Видит, как его золотой взгляд обращён на него.

Взгляд, полный предвкушения будущего удовлетворения ненасытного всепоглощающего демонического естества.

Занка видит, как демон опускается на него, он слышит его дыхание, ощущает его телом.

— Бедняга, пережил все эти удары, — голос демона расходится по коже вибрацией и дрожью. Язык скользит по ранам, собирая кровь и исцеляя поцелуями. — Ты молодец. Очень храбрый для человека.

Занка чувствует, как грудь распирает и сдавливает одновременно.

По щеке скатывается слеза, смазывая кровавый след.

Ведь, да, он такой храбрый. Такой сильный, такой молодец, что воззвал к демону за спасением.

Горячие пальцы собирают солёную влагу прямо с век, заставляя Занку прикрыть глаза.

— Сделаю тебе небольшой подарок, — обещает демон прямо на ухо, и Занка дрожит от тона его голоса.

Он ощущается везде. Его голос, его руки, его грешные губы, делающие совсем не богоугодные вещи, но о каком богоугодстве вообще идёт речь. Занка пытается удержаться за алтарь соскальзывающими пальцами.

Дышать ему совершенно нечем.

Жарко, как в Аду.

И ужасно, по-дьявольски хорошо.

Занка тянется пальцами к статуе, задыхаясь в стоне неправильного удовольствия, подаренного демоном удовольствия. Изрисованные кольцами пальцы хватают его за ладонь и прижимают к алтарю, придавливая и смазывая подсохшую кровь. Двигает бёдрами, прижимая горячую-горячую кожу к раскалённому Занке, расплавленному и разбитому.

Демону его совсем не жалко. Как и Богу. Только Занка слышит, как сквозь толщу воды, как демон шепчет ему на ухо…

— Молодец, хорошо принимаешь.

…и ему становится плевать.

Он хватается пальцами за алтарь снова, желая разрушить камень своими собственными руками, растереть его в крошку. Запрокидывает голову и даёт насладиться собой, как самым желанным блюдом на званном ужине. Даёт горячим губам оставлять пылающие следы на коже везде, где они его касаются.

Везде.

Ведь терять ему уже нечего.

Да и теряет ли он?

У него в жизни лучше секса не было. Того самого, грешного, расплавляющего изнутри.

Острые демонические зубы оставляют отметины, прокусывают кожу до крови и снова её залечивают. Это бесконечный бордовый круг боли и удовольствия.

Занка, кажется, готов уверовать снова.

И ему совсем не важно, что этот Бог сожжёт его дотла. Уже сжигает. Крепко удерживает за бёдра, входит глубоко, давит на спину. Уничтожает всё живое в нём своими прикосновениями, мягкими и горячими.

Белый мешается с красным.

Если Рай есть, то Занка только что увидел его на несколько секунд, любезно туда доставленный оргазмом от демонического члена, выбивающего из него остатки души.

Красное мешается с белым.

Ненасытные демоны пожирают всё, что попадается им под руку, и ни капли об этом не жалеют.

Занка не прочь быть уничтоженным ещё раз. И ещё. И ещё-ещё-ещё, пока не закончится время на существование в этом мире.

— Пожалуй, я тебя больше на Землю не отпущу, — Энджин осторожным выверенным движением убирает упавшую прядь чёлку ему за ухо и целует его в лоб.

— Почему? Забавно же получилось, — Занка подставляется под ласку, выпрашивая немым жестом ещё один поцелуй. И Энджин оставляет его. — Людей покошмарили, в ролевую поиграли, одни плюсы.

— Ничего забавного в твоём избитом теле не вижу, — светлые брови едва заметно хмурятся, и Занка поднимает руку, чтобы разгладить залёгшую морщину.

— Мне даже не больно было. Так, пощекотали, — он криво ухмыляется, ведя пальцем по лбу наверх, чтобы почесать Энджину основание левого рога. Всегда работает. Энджин тут же тихо мычит, бодаясь в руку.

— Как скажешь, — мурлычет Энджин, прикрыв глаза.

Занка облизывает пересохшие губы. Они обязательно повторят это. Может, не в следующем десятилетии, но в столетии — точно.