На Рассвете.

Обида в душе остаётся гниющей раной — той, про которую забыли, оставили такой, какая она есть, стыдливо прикрыв грязной повязкой, лишь бы в глаза не бросалась. Она хуже любого яда, когда отравляет мысли, хуже любого любого вина, когда пьянит, начиная руководить действиями вместо разума.

Обида как грязь, но не смоется ни дождевой водой, ни кипящей кровью. Дилюк пытался, проверял. Он пытался, когда холодный дождь смывал с рук кровь родного отца, убитого больно и неожиданно для восприятия уверенного в завтрашнем дне юнца. Он проверял, когда меч тяжелел в руках, а обида и злоба застилали глаза.

Он попытался вновь, когда холодный лёд возвел между друзьями неприступную стену. Но обида никуда не ушла — лишь потухла с годами, спрятавшись где-то в углу сердца незаметной тенью, что проявлялась сильнее от смеха Кэйи, от его лукавой улыбки.

Обида шептала: «Как он смеет смеяться?» — не заслужил, не имеет права, он должен скорбеть.

И, верно, обида продолжала бы гнить, продолжала бы травить душу, если бы не случайный вечер в таверне, когда тишина оказалась совершенно невыносимой, когда несказанных слов стало так много, что они выплеснулись за край.

Тогда прозвучали крики и обвинения, которые вскрыли старые раны. Кэйа и Дилюк так долго молчали, что стало невыносимо, и они кричали, говорили, винили, пока кровь из старых ран не прекратила идти, пока боль не стала терпимее, скрасилась чем-то давно забытым, тем, что смыл тот проклятый дождь вместе с кровью.

Обида в душе остаётся гниющей раной, пока в порыве злобы, в попытке исправить губы не столкнуться за барной стойкой — холодные, словно лёд, и горячие, как настоящий огонь. Руки найдут свое место на чужом теле, под чужой одеждой, вспоминая, каково это — быть рядом, верить и доверять.

Прикосновений становится так много, словно руки пытаются перекинуть мост через многолетнюю пропасть сожалений и одиночества. Красные волосы больше не собраны в хвост, зажатые в смуглых руках. В вечно спокойных глазах вновь горит давно забытое юношеское пламя, а в тех, что напротив, привычный смех и лукавство меняются на искренность и трепет.

Это кажется чем-то ненастоящим, сном, после которого не хочется открывать глаза, хочется задержаться подольше, потому что поцелуи приятно обжигают бледную кожу, потому что короткое «Кэйа» звучит слишком правильно на чужих губах.

Кэйа вспоминает, почему Дилюку совершенно не идёт этот глупый хвост — он красив вот так: лохматый, со сбитым дыханием и голодным блеском глаз. Рагвиндр понимает, что образ, избранный Альберихом, нелеп, ведь ему же так идёт быть живым и искренним.

«Лишь бы сон не кончался.» — мелькает в обеих головах.

Но ночь длиться вечно не может. Солнце лениво встаёт, неторопливо заливая землю светом. Вот только в этот раз на винокурне рассвет встречают двое, от назойливого утреннего света пряча друг в друге глаза.