НУЖЕН ЛИ РОССИИ ПАТРИАРХ?
Забавно, что вопрос о восстановлении патриаршества, который на Поместном Соборе 1917 года, имел второстепенное значение, подаётся сейчас, как основное достижение Собора.
Основной проблемой (ради которой его и готовили больше десяти лет) было восстановление соборности Церкви.
В первоначальной повестке вопрос о патриархе вообще не стоял. И мысль об его избрании появилась у отцов Собора во время дебатов на основную тему - что необходимо сделать, чтобы церковь снова стала Церковью.
Предложение восстановить патриаршество задолго до собора вызвало серьезные возражения и споры.
Накануне собора, в июне 1917 г., прошел съезд духовенства и мирян, который отверг возвращение патриаршества 34-мя голосами против 12 (8 воздержались). Заседавший после него, в июне-июле Предсоборный совет также не поддержал эту идею, хотя ее очень активно лоббировал архиепископ Сергий (Страгородский).
Думаю, по прошествии ста лет и смены шести патриархов уже можно повести некоторые итоги: подтвердились ли опасения противников патриаршества.
На соборе эта идея всплыла до некоторой степени спонтанно: на фоне нарастающей угрозы прихода к власти большевиков. 11 октября вопрос о патриаршестве был вынесен на пленарные заседания Собора (напомню, что открылся он 15 августа). К вечеру 25 октября в Москве уже знали о победе большевиков в Петрограде. 28 октября прения по этому вопросу были закончены и началась процедура выборов. То есть решение вопроса о ключевой перестройке системы церковного управления (вместе с подготовкой соответствующих документов) заняло 17 дней.
Сторонники «сильной власти», продавившие «восстановление», искусно манипулировали страхами делегатов собора:
«Дело восстановления патриаршества нельзя откладывать: Россия горит, всё гибнет. (…) Когда идёт война, нужен единый вождь, без которого воинство идёт вразброд» (заключительное слово епископа Астраханского Митрофана).
В тот же день (28 октября) было принято, а 4 ноября епископским совещанием утверждено «Определение по общим положениям о высшем управлении Православной Российской Церкви». 5 ноября после литургии и молебна в храме Христа Спасителя старец Зосимовой пустыни Алексий (Соловьёв) вынул жребий, и митрополит Киевский Владимир (Богоявленский) огласил имя избранного: «митрополит Тихон».
Патриаршество в 1917 году было не столько восстановлено, сколько создано заново, - обмолвился протоиерей Георгий Флоровский. Если так, то не стоило ли подготовиться к этому созданию более тщательно и прислушаться к аргументам противников этой «спецоперации»? Тем более, что все они обладали высоким богословским авторитетом, а некоторые впоследствии были канонизированы.
Среди видных противников восстановления патриаршества были бывший обер-прокурор Синода Александр Самарин, протоиерей (впоследствии архиепископ) Николай Добронравов, профессор Киевской духовной академии Пётр Кудрявцев, богослов и историк церкви профессор Александр Бриллиантов, протоиерей Николай Цветков, профессор Илья Громогласов (священномученик Илия), князь Андрей Чагадаев (погиб на Соловках).
Любопытно, что многие из них позже поддержали новоизбранного патриарха и доказали свою преданность Церкви исповедническим подвигом. Например, протоиерей Николай Добронравов был одним из самых верных последователей и сподвижников Патриарха Тихона. Протоиерей Николай Цветков стал представителем Патриарха в Помголе и соавтором патриарших воззваний к верующим по поводу изъятия церковных ценностей. Профессор Петр Кудрявцев выступил против обновленческого движения в поддержку патриарха, провел 3 года в исправительно-трудовом лагере и умер сразу после выхода на свободу. Похожую судьбу разделил и профессор Николай Кузнецов: перенес несколько арестов, умер в ссылке.
И наоборот, немало архиереев, выступавших на соборе «за патриаршество», впоследствии признали обновленческое ВЦУ и, таким образом, оказались среди местных руководителей раскола. Кстати, обновленцы уже в 1933 г. отказались от коллегиальности в высшем управлении и избрали главу обновленческой «церкви» – «Первоиерарха Православных Церквей в СССР» (позже - «Первоиерарх-Патриарх Московский и Православных Церквей в СССР»).
Что же так смущало делегатов собора в идее «патриаршества»?
Прежде всего противники восстановления опирались на позицию известного церковного историка Евгения Голубинского (скончался в 1912 г.), который опасался, с одной стороны, неограниченной власти патриарха по отношению к Церкви, а с другой – его подчиненного положения по отношению к царю (или любому другому властителю, неограниченному в своей власти).
Голубинский утверждал, что «благо церкви не требует восстановления патриаршества». Свои аргументы он изложил в статье «Желательно ли упразднение Св. Синода и восстановление патриаршества».
Прежде всего, он указывал, что церковный народ, не сильно изменившийся со времен Петра, стал бы требовать, чтобы патриарх «окружил себя возможным внешним блеском и великолепием, чтобы он был, как говорили в 17 веке, «что твой папа в Риме». Однако изменился мир, появились люди образованные (интеллигенция), которая «стала бы издеваться над ним за его блеск и великолепие, как над своего рода далай-ламой». И «при ожидаемой свободе печати, с которою получит свободу и бульварное зубоскальство, эти пустяки могли бы причинить (Церкви- И.Б) вовсе не пустячные соблазн и вред». (Полагаю, многие вспомнят тут «нанопыль», часы Breguet за 30 тысяч евро, и VIP-яхту «Паллада» за 1,6 миллиона тех же евро).
Но главное - не это. Для системы церковного управления упразднение Св. Синода и восстановление патриаршества было бы «тем, что называется «из кулька в рогожку», или же только напрасной переменой имени».
Если бы патриарх был единоличным правителем и имел при себе собор епископов с совещательными голосами, то это означало бы только бесполезную трату огромных средств: «каждому из них нужно было бы назначить приличное жалованье; между тем при ином с самостоятельным характером патриархе собор не имел бы совершенно никакого значения». К тому же такой патриарх, неограниченный в своей власти, мог бы наломать дров:
«Если в настоящее время уже и невозможен второй Никон, то нескладные самодуры, способные наделать много неладного, весьма возможны».
Если же идти другим путем, и создавать при патриархе «собор епископов… соправящих ему и ограничивающих его власть», то чем бы эта система отличалась от Синодальной с обер-прокурором во главе? Разве что названием.
Очень кстати, он вспоминает высказывание на эту тему митрополита Филарета:
«Если светская власть начала тяготеть над духовною, почему один патриарх тверже вынес бы сию тягость, нежели Синод? И при вселенском патриархе нужным оказался Синод; и в России есть Синод. Очень ли велика разность в том, что в России первенствующий член Святейшего Синода не называется патриархом?».
Ни тот, ни другой вариант, по мнению Голубинского, не способен решить проблему возвращения Церкви самоуправления и «соборности». Так или иначе кандидаты на патриаршество обсуждались бы с «государем» (правителем страны) и так называемый патриарх был бы, по сути, тем же самым обер-прокурором только в духовном чине.
Таким образом, «восстановление патриаршества и возвращение самоуправления господствующей церкви суть две разные и независимые одна от другой вещи».
Хорошо зная историю, Голубинский утверждает, что вопрос о церковном самоуправлении не настолько прост, как кажется. Не было его в Византии («право же защитники самоуправления церкви (какого-то особенного) видели и читали, не говорим — изучали, церковную историю Византии… во сне, а не наяву...»). Не было, на его взгляд, никакой особой «соборности» и в современной ему греческой Церкви («и в самой Греческой церкви она давно исчезла»). Никогда не было и на Руси.
Он не видит ни одного периода в истории русской церкви, когда она проявила бы себя как Церковь в полной мере:
«Совершенная правда, что Русская церковь не развертывала своей мощи в период синодальный; но столько же правда, что она не развертывала своей мощи и в период патриаршеский, и что в продолжение и всей своей истории она весьма мало развертывала свою мощь».
Единственную возможность возвращения Церкви самоуправления он видел не в восстановлении патриаршества, а в том, чтобы «поставить членов Синода (то есть, по сути, епископов Церкви – И.Б.) в такое положение, чтобы они имели возможность противодействовать посягательствам на их власть со стороны обер-прокурора» (как представителя государства, а значит, - и «посягательствам» государства, в целом).
Развивая на Поместном соборе аргументы Евгения Голубинского, противники восстановления добавляли и свои.
Так, историк и богослов профессор Александр Бриллиантов (умер в 1933 во время этапа на пути в Свирлаг) говорил о несоответствии византийского патриаршества духу и требованиям церковных канонов - оно разрушало соборность и служило лишь удобным инструментом управления в руках императоров:
«Византийское патриаршество нельзя признать явлением, согласным с духом и основными требованиями канонов, поскольку централизация церковной власти в лице патриарха сопровождалась на деле упадком и даже устранением начала соборности, о котором постоянно напоминают каноны, и поскольку патриарх являлся в то же время лишь оружием возвысившей его светской власти императора, проводившей чрез него свое влияние на все церковные дела».
Противники патриаршества опасались, что оно снова уничтожит едва зарождающиеся ростки соборного начала в жизни Церкви и со временем может даже привести к зарождению абсолютизма в Церкви – сосредоточению всей власти в руках одного достаточно сильного человека. Власть патриарха, не уравновешенная деятельностью соответствующих соборных институтов, подавит соборное начало и умертвит церковную жизнь. Патриарх постепенно превратится в автократора, поместного папу, а его деспотизм и самоуправство в конечном итоге уничтожат соборность.
На это, в частности, указывал профессор Николай Кузнецов (в будущем - защитник прав верующих, погибший в 1930 г. в ссылке):
«На практике носители сана патриарха получали или даже присваивали себе права, не умещающиеся в понятие первого между равными - в требование 34 Апостольского правила».
Напомню, как оно звучит:
«Епископам каждого народа подобает знать первого среди них, и признавать его за главу, и не делать ничего превышающего их власть без его изволения; делать же каждому подобает только то, что касается его области и подчиненных ей мест. Но и первый ничего да не творит без изволения всех».
Такие титулы, как «отец отцов», «вселенский патриарх» и т.п., по мнению Кузнецова, извращали идею первого епископа и зачастую рассматривались носителями патриаршего сана как основание для распространения своей власти.
В случае восстановления института первого епископа, профессор Кузнецов считал, что при этом следует основываться исключительно на 34 Апостольским правиле, «а не на последующих названиях и правах, которые получали Патриархи и которые совершенно не оправдываются ни буквальным, ни внутренним смыслом правила».
Чтобы исключить возможность злоупотреблений, Кузнецов даже предлагал дать первенствующему епископу Российской Церкви какое-либо иное наименование с тем, чтобы титул «Патриарха» впоследствии не послужил поводом для подчинения епархиальных архиереев патриаршей власти, обращения их из предстоятелей своих епархий в патриарших послушников.
Возможность сосредоточения власти над Церковью в руках одного человека, который сможет злоупотреблять этим, подчиняя Церковь своим желаниям, или делая ее послушной служанкой государства, волновала большинство Отцов Собора.
Так, они опасались, что что властный, деспотически настроенный патриарх быстро подчинит себе Синод (Дмитрий Волков), а Синод, в свою очередь, превратится просто в совещательный орган при патриархе (Николай Кузнецов). При таком положении дел вся реальная власть может оказаться в руках патриарших любимцев, которые станут злоупотреблять своим влиянием на патриарха (вспомним Даниила Остапова – келейника патриарха Алексия 1 и «Надежду всея Руси» - Надежду Дьяченко, делавшую массаж престарелому патриарху Пимену и попутно распоряжавшуюся перестановками архиереев).
Профессор Санкт-Петербургской духовной академии, протоиерей Александр Рождественский указал на то, что идея патриаршества может логически привести к необходимости признания папства на вселенском уровне:
«Если стоять на точке зрения личного единоначалия в поместной Церкви, то логика требует, чтобы и над всею Церковью Православной был единый глава на земле», то есть тот же самый папа, только православный.
По его мнению, Восточную Церковь от этого уберег именно соборный принцип управления, поэтому «Русской Православной Церкви суждено провести это соборное начало снизу до верху, без малейших отступлений, и тем ясно показать ложность римского папства».
Самой яркой речью против восстановления считается выступление протоиерея Николая Добронравова, в будущем архиепископа Владимирского и Суздальского (с 1925 г. находился в ссылках, в 1937 расстрелян на Бутовском полигоне). В частности, он сказал:
«Вы хотите дать патриарху всю полноту власти… Но тогда укажите такого человека, которого бы эта власть не раздавила…».
Вина в пресмыкательстве церковной иерархии перед властью лежит не на тех или иных церковных структурах (в частности, Святейшем Синоде), считал Николай Добронравов. Не Синод давал разрешение князю Василию Иоанновичу на развод с законной женой и признавал законным 4-й брак Иоанна Грозного. Никаких обер-прокуроров тогда не было, и никакой патриарх от этого позора церковь спасти бы не смог.
В том, что образовался цезарепапизм, считал отец Николай, виноваты мы сами – «тем, что нет у нас святого дерзновения, что мы раболепствуем перед властью... Виновата низость человеческая, пресмыкательство. И до Синода… перед царями «землю мели бородой». Пока низость человеческая будет давать знать о себе, раболепство перед сильными мира сего не будет искоренено».
Главную же опасность восстановления патриаршества он видел в возможном фактическом расколе Церкви. Стоит буквально воспринять текст 34 апостольского правила, и каждый народ, даже живущий на территории одного государства, потребует, чтобы у него была собственная церковь и собственный патриарх. Именно так будут толковаться слова «Епископам каждого народа подобает знать первого среди них, и признавать его за главу». (Добронравов отмечал, что на самом деле «по мнению авторитетных канонистов, речь в этом правиле ведется не о патриархе, а о митрополитах»).
«Следовательно, и у нас на Руси может быть не один патриарх Московский, а могут быть и патриарх Украинский и патриарх Сибирский и т. д…». Такая трактовка 34 Апостольского правила к тому моменту уже привела к отделению Грузинской Церкви, делегаты которой не присутствовали на Соборе. «На будущем Соборе мы не увидим еще и южно-русских епископов», - предположил протоиерей Николай.
По его словам, власть патриарха не способна противостоять разделениям (на что упирали сторонники восстановления патриаршества). После обретения Московским митрополитом самостоятельности, произошло отделение Киевской Митрополии от Московской, а еще раньше – в 1308 году князь Галицкий пожелал отделиться от северных областей, поставив себе особого митрополита:
«Что же? Юго-западные христиане восстали против этого? Разве кто говорил, что митрополит должен быть только один для всей России? Этого не было».
На это указывал и профессор Петр Кудрявцев (выпускник и преподаватель Киевской духовной академии, позднее отсидевший около 3 лет в исправительно-трудовых лагерях, как сторонник патриарха Тихона):
«История показывает, что как только какая-нибудь область получала политическую самостоятельность (автономию), она неудержимо стремилась и к церковной самостоятельности (автокефалии)…
Я боюсь, что Церковь области, достигшей политической автономии, не захочет встать в подчиненное отношение к Московскому патриарху…
Более ранние каноны говорят не о патриархе, а об епископе первого престола, или первоиерархе, которого подобает почитать, как главу, епископам каждого народа.
Если мы приложим к Русской Церкви этот канон, то на основании его каждый из православных народов, живущих в пределах Российского государства, может притязать на особого первоиерарха…
Позднейшие же каноны, трактующие не о первоиерархе, а о патриархе, не знают одного патриарха для Церкви, территориально совпадающей с пределами такого обширного государства, как наша Россия…
О каком-либо органе, объединяющем патриархаты, находящиеся в пределах одного государства, каноны ничего не говорят…
В случае притязания какой-либо области Российского государства на учреждение в ней самостоятельного патриаршества, каноны окажутся не на вашей стороне».
Мы видим, как это предупреждение сбывается на наших глазах. При этом надо понимать, какая мысль стоит за словами Добронравова и Кудрявцева: равенство епископов разных областей скорее позволяет сохранить церковное единство, чем когда епископ столичной области считается одновременно главой всей поместной церкви. Наличие патриарха ничем не защищает от раскола, напротив, появление новых столиц на территории бывшего единого государства неизбежно приводит к дроблению единой некогда церкви и появлению новых патриархов., нежелающих подчиняться прежнему своему владыке. При этом, чем больше патриарх сосредотачивает власть в своих руках и чем более ею злоупотребляет, тем неизбежнее разделение Церкви (Василий Рубцов, Николай Кузнецов и др.).
И самое главное, это введение единого главы церкви никак не решало вопрос о ее самоуправлении, о возвращении соборного начала. А именно в этом Отцы Поместного Собора видели основной смысл своей работы. Даже сторонники восстановления патриаршества постоянно подчеркивали:
«Патриарх нужен, но лишь под условием, если все живые члены Церкви будут принимать участие в строительстве церковном» (армейский протоиерей Емилиан Бекаревич).
Преподобномученик архимандрит Матфей (Померанцев) надеялся, что патриарх станет голосом простого народа, а не «ласкосердствующим исполнителем велений представителей государственной власти».
Иван Сперанский (будущий епископ) мечтал, что патриарх упразднит церковную бюрократию и это вернет в Церковь голос «верного народа», который через патриарха услышит и власть.
Любые недостатки патриарха «будут восполняться Синодом, организованным на выборных началах, и Церковным Собором, в который войдут и миряне» (Николай Миклашевский).
«Патриарх будет такой, каким его сделает Собор, и власть у него будет такая, какую ему даст Собор… В определении подробностей патриаршего управления мы свободны» (священномученик Илларион Троицкий).
«Восстановляя патриарха, мы даем ему конституцию, которой не знали прежние патриархи. Эта конституция устанавливает такие основы, которые предопределяют, что большой власти он не может получить, он будет исполнительным органом Собора и будет силен своей связью с Собором» (епископ Астраханский Митрофан).
Соборность «должна возглавлять и пронизывать все управление Русской Церкви… Патриаршество есть цель соборности и в то же время ее орган, а соборность есть основа патриаршества» (профессор Иван Соколов).
В целом, Патриарх рассматривался сторонниками восстановления не как деспотический правитель, а как лицо, ответственное за регулярность созыва Соборов, которые будут обладать верховной властью при решении вопросов вероучения и дисциплины (об этом говорили митрополиты С.-Петербургский и Московский, епископы Калужский, Вятский, Холмский, Ставропольский, Орловский, Оренбургский и Сергий Страгородский).
Прошедшее столетие показало обоснованность опасений противников патриаршества. Почти все их предупреждения сбылись в той или иной мере. А прекраснодушные надежды на то, что патриарх станет «гарантом соборности» и «голосом церковного народа» остались тем, чем и были изначально – утопией.
С самого начала Поместный собор, утвердив патриарха, дал в его руки власть, но никак не предусмотрел механизмы ее ограничения. Не разработал их до конца. Спешка привела к тому, что в итоговом документе не было до конца разъяснено даже понятие о патриархе, в частности, в чем смысл формулы «первый среди равных», не разработано понятие о Соборах, которым подотчетен патриарх, и об органах управления, совместно с которыми он должен действовать. На это указывали 32 члена Собора в своем заявлении, незадолго до голосования.
Вопреки общераспространенному мнению, я бы высказал сомнение в том, что русскую церковь в 1920-х годах спасло восстановление патриаршества. Появление единой фигуры во главе отчасти облегчило чекистам борьбу с Церковью: достаточно было изолировать одного человека (Патриарха) и давить на него.
Деятельность Церкви могла бы быть парализована, если бы не своеобразная предусмотрительная «децентрализация»: Патриарх передал свои полномочия многочисленным Местоблюстителям, и борьба с Церковью стала напоминать битву с Лернейской гидрой – как только чекисты нейтрализовывали одного патриаршего представителя, его место занимали два других. И наоборот, как только им удалось добиться, чтобы церковь единолично возглавил Сергий Страгородский, их дело тут же пошло на лад.
Пожалуй, их главной ошибкой была как раз ставка на обновленческую церковь: это давало некую альтернативу и децентрализацию церковной власти, что осложняло управление ею. Как только Сталин это осознал, он отказался от проекта обновленческой церкви и уничтожил ее. Это знаменовало и переход к новому этапу государственной политики в отношении церкви: зачем уничтожать то, что можно использовать. Уходит в прошлое и активное богоборчество: в церковной жизни уничтожается только то, что может помешать использовать церковь в своих целях: активное евангельское миссионерство, самоуправление, соборность.
Каждый из патриархов, следующих за Тихоном, становится верным рупором власти, «ласкосердствующим исполнителем» ее велений. Таким был Сергий Страгородский, называвший «Богоданным Вождем» генсека ВКПб, благословившего массовый террор (в том числе, пытки и расстрелы христиан – и клириков, и лаиков).
Таким был Алексий 1, в бытность свою митрополитом Ленинградским ни разу не выступивший в защиту хотя бы одного из 800 расстрелянных священнослужителей его епархии, зато верноподданно докладывавший их палачу Иосифу Сталину о своих молитвах за него. Чего стоит хотя бы один пассаж из его письма вождю:
«Прошу Вас, глубокочтимый и дорогой Иосиф Виссарионович принять эти мои заверения… и верить чувствам глубокой к Вам любви и благодарности, какими одушевлены все, отныне мною руководимые, церковные работники».
Таким Алексий оставался и при Хрущеве, исполняя все, что приказывал ему генерал-лейтенант КГБ Куроедов, и не пытаясь защитить церковь (оценка архиепископа Павла Голышева).
Плыл по течению и патриарх Пимен, еще до своего патриаршества организовавший спецоперацию по «соборному утверждению» изменений в управлении РПЦ, на которых настаивал Куроедов (председатель совета по делам религий). Благодаря Пимену власть в приходах была передана от настоятелей «исполнительным органам двадцаток» во главе со старостами, которые, как правило, прямо назначались местными властями и часто были неверующими. Вскоре после этого он был назначен митрополитом Ленинградским, а затем – Крутицким и Коломенским. Забавно, что в первом его Указе, изданном на посту патриаршего местоблюстителя в 1970 (после смерти Алексия), были слова:
«Запрещается допускать верующих к причастию… выносить им крест и Евангелие» (в связи с эпидемией холеры на юге).
Историк Дмитрий Поспеловский так охарактеризовал этого патриарха:
«Был вполне под стать личности, возглавлявшей государство и партию. И коррупция, окружавшая Пимена, была под стать брежневской. В последнее десятилетие, когда покойный Патриарх Пимен фактически был уже не у дел, Церковью управляли его именем временщики… а временщиками в значительной степени управляла небезызвестная «контора», нередко посредством шантажа».
Не воплотил мечты Поместного собора о возвращении самоуправления и соборного начала в церковь и патриарх Алексий Ридигер. Даже если отбросить в сторону утверждения о его работе на 4 отдел 5-го управления госбезопасности (занимавшийся борьбой с церковными диссидентами) в качестве агента «Дроздова», он никак не помог церкви воспользоваться представившейся ей уникальной возможностью освободиться от опасной «симфонии» с государством.
Что можно вспомнить из этого короткого периода относительной свободы, на который пришлось его патриаршество? Его выступление на выборах 1996 г. в пиар-компании «голосующих сердцем»? Молчание во время чеченских войн? Странный призыв к Думе поддержать кандидатуру генерал-полковника Степашина на пост премьера и предвыборное благословение преемника Ельцина в 2000-м?
Все остальное – «религиозное возрождение», массовый интерес к церкви и бурное строительство храмов, тем более – начало миссионерской работы - произошло более-менее без его участия, в силу самой логики развития событий. В некрологе, напечатанном газетой «Коммерсант» деятельность патриарха Алексия 2 была оценена очень точно: он стал «первым представителем церкви, которому удалось настолько сблизить интересы религиозной и государственной власти, что отделить одну от другой стало впредь невозможно».
Деятельность нынешнего патриарха еще не может быть оценена в полной мере. Однако, вряд ли можно сказать, что она чем-то принципиально отличается от деятельности его предшественников. Это – все тот же «локальный папизм – не догматизированный, но проявляющийся на уровне «действующего права», о котором писал протопресвитер Александр Шмеман:
«В каждой автокефальной Церкви ее «центр» давно уже из центра согласия и единосущия всех Церквей превратился в «высшую власть», в источник всей церковной жизни, не выражающий единства Церквей, а попросту подчинивший их себе в качестве «епархий».
К этому в конечном счете и свелись все мечты о «соборности Русской церкви», путь к которой вопреки многочисленным возражениям почему-то решили начать с восстановления патриаршества.