НОМЕНКЛАТУРНЫЙ ТЕИЗМ
Почему многие люди в России так негативно относятся к РПЦ? Ох, сколько разговоров у меня было с людьми на эту тему, тяжелых разговоров, где приходилось многое признавать. Люди прекрасно знают о том, как, например, многим храмам приходится откуда-то чудом доставать деньги, чтобы отправить их более вышестоящим инстанциям, хотя у них нет средств даже оплатить электричество. И не дай Бог к ним решит заявиться епископ, потому что ему тоже нужно собирать деньги в конверт. А ценники ведь только растут... Многие видят довольно "кучерявый" образ жизни высших церковных чиновников и их "недосягаемость" для простых людей. Часто в глаза бросается просто банальное отсутствие человечности: высшие церковные чиновники позиционируют себя как начальство, а не как служителей людей. Кажется, забери у них все, связанное со статусом и иерархией, что останется от них? Смогут ли они продолжить служить людям без всех этих конвертов, поклонов и заискиваний?
Конечно, далеко не все такие. Есть люди простые, добрые, особенно среди "обычных" священников. Есть целые приходы, где выработалась какая-то интеллигентная культура и все священники там – действительно хорошие люди и даже больше. Но чем выше по иерархии, тем реже таких встретишь. Апологеты, конечно, закричат: "Этого всего нет, это люди всяких СМИ наслушались, это манипуляция, и вообще об этом говорить нельзя, чтобы не искушать!". Но люди все же не в начальной школе, и умеют наблюдать, и думать, а поэтому все болезни нашей церкви никак не получается накрыть узорчатым одеялом. Может быть, по этой причине у нас в церковь ходит меньше 2% людей из 86% тех, кто считает себя христианином/христианкой, что ниже средней посещаемости церквей даже по загнивающей Европе? Храмы-то построили – оцедили комара – а верблюда съели.
Казалось бы, ну и что? Это ведь никак не влияет на опыт отдельного человека в церкви, и, главное, никак не влияет на его/ее отношения с Богом. Однако все ровно наоборот: это именно фундаментальным образом влияет на духовную жизнь воцерковленных людей. Чтобы объяснить это, нужно начать со связи богословия и опыта веры.
Христианство, безусловно, — это нечто большее, чем христианское учение. Но, по выражению Ярослава Пеликана, это никак не меньше, чем учение. Поэтому существует богословие, как следствие жизни и опыта христиан. Сергей Булгаков как-то писал, что опыт веры настолько богат и настолько переполняет человека, что его хочется выражать в искусстве, включая искусство понятийное, из чего и рождается богословие. В этом и заключен именно позитивный аспект богословия — это не просто ответ на ереси, которые неадекватны опыту веры, это практически необходимое следствие этого опыта. Поэтому "Исповедь" Августина — это богословие par excellence, ведь Августин, как отмечают многие, – поёт. Отсюда и такое богатство поэзии, которая окутывает богослужения, и музыка, и живопись. Все это подводит нас к очень важной формуле: сначала вера, мудрость и жизнь, а потом уже богословие и философия.
Именно поэтому наши представления о Боге так важны: они структурно обуславливают опыт веры – личные отношения с Богом. В общем, понятийный и опытный уровни веры не так легко отделяются друг от друга, как многим может показаться. В пример можно привести иудаизм, который произвел не только революцию концептуальную, дав совершенно новую структуру осмысления космоса, но и революцию в религиозном опыте: оказывается, что Бог служит человеку, и Бог создал человека именно для того, чтобы служить ему и любить его. Вдумайтесь, это очень важная мысль, которая в христианстве достигает еще больших масштабов.
Христианство, конечно, невероятно широко с точки зрения опыта веры и может включать в себя различные стили благочестия. Африканцы, например, могут петь и танцевать, водить хороводы во время богослужения. Все это никак не противоречит христианству. Но иногда стилистика благочестия становится настолько выраженной и превалирующей, что затемняет центральные аспекты христианского опыта. Я думаю, что именно это случилось с РПЦ сегодня, если точнее, то именно с РПЦ Московского Патриархата. В РПЦ выработалась какая-то особая форма благочестия, которая базируется на общечеловеческой религиозности как таковой, и, насколько я вижу, основывается на подчеркивании иерархического различия внутри церкви. Я вижу два уровня такого различия.
Во-первых, существует различие между священством и мирянами, как принципиально различными участниками христианской церкви. Миряне не являются "полноценными" членами церкви, они как бы онтологически вторичны. Отсюда рождается неправильный литургический опыт, в котором миряне являются "получателями" богослужения, а священники – ее "исполнителями", то есть теми, кто "дает" таинства. Если изначально иконостас служил функцией соединения пространств "священного" и "мирского", то сейчас он интерпретируется как то, что отделяет священников от мирян, символически повторяя онтологический порядок вещей.
Поскольку миряне — это получатели, которые онтологически пассивны, постольку получаются безынициативные общины, если вообще о них можно говорить. Общины в России — это совокупности наполовину знакомых людей, которые не объединяются совместными делами. Сравните это с первыми христианами, которые, после того как умерли апостолы и их ученики, стали избирать так называемых episkopos – самых мудрых и доверенных людей из всей общины. Они не просто служили литургию и регулировали духовную жизнь всех, они управляли деньгами общины, решали повседневные дела. А миряне не были просто пассивными получателями, это были активные, деятельные участники, что проявлялось и в домашних богослужениях, где все вместе пели псалмы, пророчествовали, говорили на языках, наставляли друг друга. Тут нет фундаментального разделения внутри церковного организма – все одинаково важны. Есть различение по ролям, но оно не достигает фундаментального статуса, а развивается во вполне себе «павловском» ключе.
Во-вторых, имеется подобного рода различие между священниками и епископами. Епископы требуют к себе особого отношения по двум причинам: (1) они имеют больше власти, и (2) они еще "ближе к Богу", даже больше, чем священники. Отсюда берется идея о сакральной иерархии. Епископы погружены в сакральное пространство больше всех. Далее, около выхода стоят священники, а за выходом – миряне. Поэтому в народе есть миф о том, что на епископской литургии больше благодати (что уж говорить про патриаршую литургию, там вообще море благодати!). Опять же, это отражает непонимание того, что священник – в большей степени свидетель литургии, которую творит один и тот же Христос.
В результате получается очень интересный синтез идей из разных смысловых миров: мирское властное начало символически объединяется с трансцендентной сакральностью именно в фигуре епископа: больше сакральности – больше власти. Выходит, что божественное неотделимо от властного, что определяет не только отношения внутри церкви, но и религиозный опыт. Такого синтеза не случилось бы, если бы высшее руководство РПЦ не осуществляло символической демонстрации этого властного начала, то есть не демонстрировала бы своего особого положения, не требовала бы к себе особого отношения и т.д., в общем, если бы просто стремились к простоте сердца и жизни. Иными словами, идеи власти и божественности не объединились бы, если бы не особая культура позиционирования себя высшим руководством РПЦ – их особый габитус, если использовать терминологию Бурдье.
Все это пронизывает церковь на всех уровнях и доходит до мирян, что приводит к неосознанному опыту божественного как властного и силового. Внутри этого опыта, Бог — это самый главный начальник, у которого в подчинении есть епископы, у тех в подчинении священники, а в самом низу иерархии – обычные прихожане. Если Бог – это не абсолютная любовь и доброта, а главный начальник, то это рождает и определенные формы религиозного опыта. Людям в России проще представить себе Бога капризным тираном, чем тем, кто желает послужить тебе. Как Он может желать послужить тебе, если Его подчиненные ведут себя как начальство, и ты с ними общайся "как положено"? Отсюда и понимание литургии не как тотальной отдачи Бога тебе в максимально возможной для этого мира полноте, а как обязанности, выполняя которую, ты как бы получаешь снисходительную благосклонность "сакрального начальника" еще на неделю. Да и вообще именно отсюда рождается идея религиозного действия как задабривания Бога. Он ведь строгий: если не помолишься/не попостишься/не исповедуешься и пр., то будет наказание в научение, чтобы знали, каково это ослушаться начальства. Отсюда отсутствие самостоятельности у прихожан и вечная погоня за благословениями, что уже превратилось в магический ритуал, да и в целом общий религиозный невротизм. Такое отношение к Богу я называю "номенклатурным теизмом", потому что Бог в таком понимании – главная фигура номенклатуры. Такая форма теизма совершенно ложна, абсолютно неадекватна христианскому опыту и богословию, да и просто глупа.
Безусловно, номенклатурный теизм — это проявление общечеловеческой религиозности. Люди стремятся себя обезопасить посредством набора религиозных действий внешних или внутренних (начиная с механической ритуальности, заканчивая всякими формами "самоосуждения для галочки" и "внутренних духовных спектаклей"), которые сакральное начальство "спустило нам сверху". Мы "задабриваем" высшие силы, чтобы они нас не наказывали, чтобы все было хорошо, вопреки нашим страхам. Но посмотрите на любую древнюю языческую культуру, и вы увидите именно это! Номенклатурный теизм является основой религиозного опыта, который, по сути, не отличается от язычества принципиальным образом, то есть по своей структуре. Это, конечно, совершенно не то сообщение, которое должна нести Церковь, но она несет его, потому что в нее проникли элементы общечеловеческой религиозности. Поэтому, я боюсь, православие в России преимущественно отвечает на антропологический религиозный запрос, но мало говорит о реальном смысле христианского православного учения. Это актуально особенно сегодня, когда оно становится "религией предков", или "патриотической религией" – "скрепным культом". Больно видеть, насколько это уродливо и ненавистно людям. Я думаю, что православие не просто должно быть другим, но оно фактически является другим во всем мире, а мы имеем дело с каким-то особым "московским стилем", который наследует болезни карманной церкви Сталина и вообще строится на культурных образцах Советского Союза. Конечно, все это закончится, я в это верю, и однажды люди в России узнают, сколько в христианстве человечности, нежности и красоты.